Три пули подряд.

Обесценить причину визита — не медицина тебя привела, а политика. Обесценить задачу — мы уже всё решили, ты тут для галочки. И обозначить границы — будешь делать ровно то, что мы разрешим, и ни шагом дальше.

Отработанная комбинация, и я думаю, он произносил подобные речи не раз и не два — перед каждым иностранным консультантом, которого присылали по дипломатическим каналам.

В другой ситуации я бы, наверное, оценил мастерство и отдал бы должное. Но за стенами палаты, к которой меня собирались подпустить на тридцать минут, лежал человек.

Живой. Умирающий. Человек, которого двадцать три лекаря не смогли спасти, а консилиум из двенадцати объявил безнадёжным и «закрыл случай» — так и не вылечив, так и не разобравшись.

— Если бы случай был закрыт, сэр Реджинальд, — сказал я ровно, негромко, — пациент бы выздоравливал. А не умирал.

В холле стало тише.

Двое приближённых переглянулись — быстро, настороженно. Четвёрка свиты замерла, и один из них, молодой, с рыжеватыми бакенбардами и умными карими глазами, чуть опустил планшет.

Пальцы дрогнули, непроизвольно, на секунду — он не был железным и, кажется, не вполне разделял генеральную линию. Рыжий. Запомню.

Сэр Реджинальд не вздрогнул. Его лицо осталось прежним, но я уловил другое — челюсть сжалась, коротко, на долю секунды. Жевательные мышцы. Рефлекс, который контролировать сложнее, чем мимику, потому что он завязан на стресс, а не на социальные навыки. Ему не понравилось.

— Давайте не тратить ваше драгоценное время, — закончил я.

— Один-ноль, двуногий, — констатировал Фырк. — Смотри, как у него жилка на виске пульсирует. Давление сто шестьдесят на сто, готов поспорить.

— Действительно, — произнёс сэр Реджинальд после паузы, которая была на полсекунды длиннее, чем следовало бы. — Не будем.

Он повернулся на каблуках — движение отточенное, военное — и двинулся вперёд.

— Следуйте за мной. Прежде чем вы увидите пациента — несколько правил.

Мы двинулись через холл. Сэр Реджинальд шёл впереди, и его каблуки стучали по мрамору с метрономической точностью. Свита перестроилась на ходу — двое приближённых по бокам, четвёрка ассистентов замыкающими. Больше похоже на конвой, чем на сопровождение.

Чилтон шагал чуть правее и позади меня, молча, с напряжёнными плечами, и пальцы его левой руки ритмично сжимались и разжимались — готовность к неприятностям, знакомая мне по людям Серебряного.

Ордынская шла рядом, тихая и сосредоточенная.

— Лена, — сказал я вполголоса, не поворачивая головы, — запоминай всё. Имена, лица, кто где стоит, кто на кого смотрит. Пригодится.