— Где она⁈ — голос его сорвался на фальцет, и эхо метнулось по коридору, ударилось о стеклянные перегородки и вернулось обратно. — Что вы с ней сделали⁈ Где моя невеста⁈

Семён увидел, как Штальберг вздрогнул. Резко, всем телом, как от удара электрическим током. Он повернулся на стуле и посмотрел на вошедшего, и в его взгляде Семён прочитал целую гамму чувств. От ужаса до ненависти, от вины до отчаяния, и всё это промелькнуло за долю секунды, прежде чем барон овладел лицом и надел маску холодного самообладания, которая, очевидно, служила ему верой и правдой последние лет сорок.

— Альберт, — произнёс Штальберг, и голос его мгновенно переменился. Секунду назад он был раздавленным, дрожащим, говорящим шёпотом о своём «свете». Сейчас это снова был барон: ледяной, жёсткий, контролирующий. — Успокойся. Возьми себя в руки.

Молодой человек — Альберт фон Штальберг, Семён понял это раньше, чем успел подумать — не слушал. Он шёл по коридору, тяжело, размашисто, как человек, готовый крушить всё на своём пути, и взгляд его метался от стеклянной перегородки палаты, за которой лежала Елизавета, к врачам, стоящим у стены.

— Кто здесь главный⁈ — он остановился перед Зиновьевой, нависая над ней, и Семён машинально шагнул ближе, на случай если потребуется вмешаться. — Мне позвонили из регистратуры, сказали, что Лиза поступила в реанимацию. В реанимацию! Она утром была здоровой, мы разговаривали по телефону в девять часов! Что случилось⁈ Что вы с ней сделали⁈

Зиновьева выпрямилась. Она была на голову ниже Альберта, но смотрела на него снизу вверх с таким спокойствием, что казалась выше.

— Мы ничего с ней не сделали, — сказала она. — Елизавета потеряла сознание во время визита в Центр. Мы стабилизировали её состояние и проводим диагностику. А теперь, пожалуйста, понизьте голос. Вы в медицинском учреждении.

— Плевать мне на ваше учреждение! — Альберт развернулся к палате и шагнул к двери, но Тарасов перехватил его. Молча, крепко, за локоть. Альберт дёрнулся, как пойманное животное.

— В палату нельзя, — сказал Тарасов, и в его голосе было достаточно стали, чтобы молодой человек на секунду опешил. — Состояние тяжёлое, стерильный режим. Отпустите дверь и сядьте.

Альберт стоял, тяжело дыша, и его глаза были мокрыми, и нижняя губа дрожала, и весь его гнев был только коркой, под которой пульсировал голый, детский страх. Семён видел это.

Альберт обернулся и увидел отца.

Штальберг по-прежнему сидел на пластиковом стуле. Он не встал навстречу сыну, не обнял его, не попытался успокоить. Он сидел и смотрел на Альберта, и между ними, в эти три-четыре метра больничного коридора, пролегло что-то невидимое и тяжёлое, что-то, от чего воздух стал гуще.