Я повернул голову.
У дальнего края стола пожилая женщина — лет шестидесяти, полная, в нарядной кофте с вышивкой. Она уронила вилку. Металл звякнул о тарелку, и женщина схватилась за правую руку левой, прижимая её к груди, как прижимают новорождённого
Лицо её побелело мгновенно, утратив всякий цвет, словно из-под кожи разом откачали кровь.
— Мама! — закричала молодая женщина рядом, в белой блузке и с цветами в волосах. Невеста. Значит, свадьба. — Мама, что с тобой⁈
Я видел. С расстояния трёх метров, через головы привставших гостей — видел отчётливо, потому что Сонар работал на полную мощность, сканируя всё живое в радиусе.
Кончики пальцев правой руки женщины меняли цвет. На глазах, за секунды, с пугающей клинической наглядностью. Сначала — мертвенная белизна, восковая, как у трупа в морге.
Бледность перфузионного дефицита, когда кровь просто перестаёт поступать в ткани. Острейший вазоспазм, мгновенный, тотальный, захвативший все пальцы от ногтевых фаланг до пястно-фаланговых суставов.
А потом белизна стала уступать место синеве. Стремительно, как чернила расползаются по промокашке: синюшно-чёрный оттенок пополз от кончиков к основаниям пальцев, и я видел границу между живой и мёртвой тканью — резкую, чёткую, как хирургическая линия демаркации.
Острая ишемия. Пальцы умирали прямо сейчас, при всех, посреди свадебного застолья.
Женщина качнулась на стуле. Глаза закатились, и она начала заваливаться набок, медленно, неостановимо, как падает дерево с подрубленным корнем. Болевой шок выключил сознание, и тело рухнуло в руки невесты, которая подхватила мать на полпути к полу с криком, перешедшим в вой.
Зал замер. Музыка оборвалась. Гитарист опустил руки, и последний аккорд повис в тишине незаконченным вопросом.
Под моими руками Витёк продолжал биться в судорогах. У дальнего края стола женщина лежала без сознания с чернеющими пальцами. Два пациента, одна пара рук, и двадцать перепуганных людей, не понимающих, что происходит.
Я посмотрел на Веронику. Она посмотрела на меня. Между нами не нужно было слов — достаточно было этого короткого, длиной в удар сердца, обмена взглядами, какой бывает между хирургом и ассистентом перед разрезом.
— Я к ней, — сказала Вероника, уже поднимаясь.
Я кивнул.
В голове, чётко и холодно, оформилась мысль, и эта мысль была страшнее судорог Витька и чернеющих пальцев вместе взятых.
Два разных пациента. Два совершенно разных клинических синдрома. Одновременное начало. Один стол.
Одна еда…
И тут раздался третий крик.
Глава 15
Одна еда.
Мысль ещё пульсировала в голове, когда из центра зала вырвался третий крик.