Подросток. Лет пятнадцати, худой, длинношеий, в джинсах и мятой белой рубашке, уже выпущенной из-под ремня. Он вскочил из-за стола, сгибаясь пополам, обхватив живот руками, и лицо его приобрело тот серо-зелёный оттенок, по которому любой лекарь безошибочно определяет: сейчас. Именно сейчас.

Его вырвало прямо на пол.

Обильно, фонтаном, содержимым желудка с кусками непереваренной пищи и кислым запахом, ударившим в нос через весь зал. Мальчишка согнулся ещё ниже, захрипел, и второй спазм скрутил его с такой силой, что колени подломились, и он рухнул на четвереньки в собственную рвоту.

Подросток водку не пил. Это я отметил автоматически, как ставят галочку напротив пункта в клиническом протоколе. Перед ним на столе стояли стакан с компотом и тарелка с недоеденным холодцом.

Справа от него с грохотом упал стул. Полная женщина в цветастом платье — та, что накладывала оливье, — соскользнула с сиденья и осела на пол. Тихо, без крика и спазмов. Глаза остекленели, зрачки фиксировались в одной точке, и дыхание стало частым, поверхностным, еле заметным — грудная клетка поднималась на миллиметры, и с каждым вдохом амплитуда уменьшалась.

Ступор. Угнетение центральной нервной системы.

Не психоз или судороги — обратная сторона той же монеты: торможение вместо возбуждения.

Четыре пациента. Четыре разных клинических картины. Одна причина.

Свадебный гомон оборвался, как отрубают аппарат ИВЛ. Тишина продержалась секунду — ровно столько мозгу требуется, чтобы переключиться с режима праздника на режим выживания, а потом зал взорвался.

Крики, визги, скрежет отодвигаемых стульев.

Гости шарахнулись от стола, налетая друг на друга, спотыкаясь о ножки стульев и опрокинутые бутылки. Невеста, всё ещё державшая мать на коленях, кричала что-то неразборчивое, и слёзы текли по щекам, размывая тушь чёрными ручейками.

Гитарист прижался к стене, обхватив инструмент как щит. Кто-то перевернул тарелку с холодцом, и студенистая масса поползла по скатерти, медленно и безразлично, как ползёт некроз по тканям.

— Это водка паленая! — заорал мужик в мятом костюме, вскочив из-за стола и тыча пальцем в центр стола, где стояли бутылки. Лицо его побагровело от праведного гнева — или от страха, что отличить друг от друга было невозможно. — Я же говорил, не берите с рук! Отравили, суки!

Паника — худшее, что может случиться в замкнутом пространстве с ограниченными выходами. Я видел, как трое мужчин двинулись к двери, расталкивая женщин, и давка в проходе могла бы за минуту превратить кафе в морг.

Витёк бился подо мной, подросток захлёбывался рвотой на полу, женщина с пальцами теряла конечность, вторая в ступоре переставала дышать, и двадцать перепуганных людей ломились к выходу.