Серебряный смотрел на меня. Молча. Тяжёлая, свинцовая тишина заполнила кабинет — такая плотная, что я слышал тиканье часов на каминной полке и собственный пульс в висках. Взгляд его был оценивающим, сожалеющим — так смотрит хирург на рану, вскрывать которую ещё рано, но которая уже воспалилась и ждать больше нельзя.
Секунда. Другая. Третья.
Серебряный заговорил.
— На эту тему, Илья Григорьевич, — голос его звучал устало, как будто каждое слово стоило ему усилия, — вам лучше поговорить с Гольдманом.
Я моргнул.
Гольдман. Филипп Самуилович Гольдман — личный лекарь Государя Императора. Старик с мягкими руками и стальным характером, ассистировавший мне во время операции на мозге Ксении, дочери Императора. Тихий, преданный, незаметный — из тех людей, которые всю жизнь стоят в тени трона и знают о правящей семье больше, чем сама семья.
При чём здесь Гольдман?
— Какое отношение личный лекарь Государя имеет к моему отцу? — спросил я, и собственный голос показался мне чужим.
Серебряный поднял на меня взгляд.
— Самое прямое, — ответил он, и каждое слово падало отдельно, тяжело, как камень на дно колодца.
Он подался вперёд. Руки лежали на столе.
— Ваш отец, Илья Григорьевич, был талантливейшим лекарем Империи.
Пауза.
— И одним из величайших предателей нашей Родины.
Глава 10
Серебряный откинулся в кресле, сцепил пальцы домиком перед подбородком и замолчал.
Ждал.
Я знал, чего он ждёт. Врач произносит диагноз и откидывается назад, давая пациенту пространство для реакции. Шок, слёзы, отрицание, гнев — весь стандартный набор.
Серебряный сейчас работал по той же схеме, только вместо «у вас рак» прозвучало «ваш отец — предатель», и глаза магистра-менталиста внимательно, цепко фиксировали каждое микродвижение моего лица.
Часы тикали. Секунда. Другая. Пятая.
Я сканировал себя — привычка, въевшаяся за годы. Пульс: ровный, семьдесят два, без всплесков. Дыхание: глубокое, спокойное. Ладони: сухие. Зрачки: не расширены, судя по тому, что резкость не поплыла. Адреналинового выброса не было.
И это было правильно.
Потому что Григорий Филиппович Радулов — генетический отец тела, в котором я живу.
Но для меня — хирурга из другого мира, человека, проснувшегося в чужой жизни с чужими воспоминаниями и чужой родословной — он оставался абстракцией. Строчкой в анамнезе. Графой «отец» в медицинской карте пациента, которого я в глаза не видел.
Тот Илья Разумовский, для которого это имя значило бы всё, — тот, настоящий, чьё детство прошло рядом с этим человеком, — давно умер. Его место занял я.
И сейчас Серебряный, мастер эмоциональной хирургии, пытался вскрыть рану, которой не существовало.