Ордынская рядом со мной замерла. Я почувствовал, как она перестала дышать на вдохе и повернулся к ней. Она смотрела на Серебряного расширенными глазами.
Я посмотрел на Серебряного.
— Двуногий, — голос астральный формы Фырка прозвучал мне прямо в ухо. — Этот змей в костюме-тройке улыбается как именинник. Я не знаю, что он нашёл, но если Серебряный настолько возбуждён — значит, мир опять перевернётся. Держись крепче.
Серебряный толкнул дверь.
Глава 9
Муром. Диагностический центр.
Тишина повисла в стеклянной переговорной, как формалин — густая, едкая, пропитывающая всё вокруг.
Тарасов стоял над бароном, упираясь кулаками в стол, и Коровин видел, как на его шее пульсирует вена — сто двадцать ударов в минуту, не меньше. Опасный пульс для мужчины его комплекции, но сейчас было не до медицинских наблюдений.
Штальберг-старший смотрел на Тарасова снизу вверх, и в его глазах было что-то, чего Коровин за сорок лет работы научился распознавать безошибочно: искреннее, абсолютное непонимание. Настоящий шок человека, которого обвинили в том, чего он не совершал.
— Он не лжёт, Глеб, — произнёс Коровин негромко.
Тарасов дёрнулся и обернулся, как будто его ударили в спину.
— Что?
— Барон дал ей только химию, — Коровин говорил медленно, тщательно подбирая слова, потому что следующая фраза должна была прозвучать точно, как диагноз. — Свой нейромодулятор. Этого хватило бы для головной боли и тошноты, но не для бинарного яда. Для яда нужен второй компонент. Алхимический субстрат.
Он помолчал и повернулся к дальнему краю стола. Туда, куда не смотрел никто.
— Приворотное зелье, — закончил Коровин. — А вот его подмешал не барон.
Альберт Штальберг сидел в углу переговорной, вжавшись в спинку стула, и выглядел так, будто из него одним движением вытащили позвоночник. Коровин наблюдал за ним с того момента, как Тарасов произнёс слово «приворот», и за эти полторы минуты парень успел пройти все стадии — от недоумения через узнавание к панике.
Физиология не врёт. Коровин видел это тысячи раз: расширенные зрачки, пепельно-зелёный цвет лица, мелкий тремор кистей, капли холодного пота на лбу — классическая картина вегетативного криза, запущенного выбросом кортизола.
— Что ты ей подмешал, парень? — спросил Коровин.
Голос его прозвучал без злости и нажима — просто тяжёлый, усталый вопрос старого человека, слишком хорошо знающего, на что способны люди от отчаяния. И, может быть, именно это отсутствие агрессии сработало лучше, чем любой крик Тарасова.
Барон резко повернулся к сыну. Всем корпусом, так что стул под ним скрежетнул по полу, и Коровин увидел, как меняется его лицо — слой за слоем, как снимают повязку с раны. Сначала недоумение. Потом догадка. Потом понимание, от которого у барона дрогнули губы и побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники.