— Альберт, — произнёс Штальберг-старший, и голос его упал до шёпота. — Скажи мне, что это неправда.

Альберт открыл рот, но вместо слов из горла вырвался только сиплый, сдавленный звук, похожий на стон. Он вскочил, отшатнулся к стене и тут же сполз по стеклянной панели на пол, обхватив колени руками, как ребёнок, спрятавшийся от грозы.

— Я… — выдавил он. — Я только хотел… чтобы она…

Тарасов стоял посреди переговорной и смотрел на Альберта сверху вниз, и Коровин впервые видел на его лице не гнев, а отвращение. Тихое, брезгливое, как у хирурга, вскрывшего абсцесс и обнаружившего внутри нечто худшее, чем ожидал.

— Договаривай, — процедил Тарасов.

Альберт прижался затылком к стеклу. По его щекам текли слёзы, и он не вытирал их — руки тряслись так сильно, что он с трудом удерживал собственные колени.

— Она отдалялась от меня, — заговорил он, и слова посыпались, как камни из прорванной плотины. — Последние месяцы. Я видел. Видел, как она смотрит на отца. Как они разговаривают. Как она приходит к нему в кабинет, и они закрывают дверь, и сидят там по часу, по два, и я стою в коридоре и не знаю, что делать, что думать…

Барон закрыл глаза. Медленно, тяжело, как человек, получивший удар, от которого невозможно защититься.

— Я консультировал её по финансовым вопросам, — произнёс он глухо, обращаясь не к сыну, а к стене напротив. — Она хотела открыть цветочный магазин. Пришла ко мне за советом, потому что не хотела просить у тебя деньги.

Альберт замер. Слёзы продолжали течь, но глаза его остановились — зрачки зафиксировались на отце, и Коровин увидел, как осознание входит в него медленно, как яд в вену.

— Она… она не…

— Нет, — отрезал барон, и в этом коротком слове было столько горечи, что Коровин отвёл взгляд.

Альберт уронил голову на колени. Его плечи затряслись.

— Я нашёл людей, — бормотал он сквозь рыдания. — Через знакомых. Теневые алхимики. Заплатил. Много. Они сказали — абсолютный приворот высшего порядка. Гарантированный результат. Я подлил ей в утренний кофе, три дня назад. Хотел, чтобы она осталась. Чтобы она… чтобы она любила только меня.

— Поздравляю, аристократы.

Голос Тарасова прозвучал ровно, и эта ровность была страшнее любого крика. Он говорил так, как зачитывают приговор.

— Вы оба постарались. Один от ревности накачал девку запрещённой алхимией. Второй от заботы полил это сверху экспериментальной швейцарской химией. Ваш эгоизм встретился в её желудке и свернулся в смертельный яд. Вы убили её вдвоём.

Коровин не стал поправлять — «убиваете», потому что Елизавета ещё дышала. Он стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку, и смотрел на двух мужчин, чьи попытки контролировать чужую волю привели к катастрофе.