Елизавета не сопротивлялась. Лёгкая седация и общее истощение организма сделали своё дело — она лежала неподвижно, и только горловые мышцы рефлекторно сокращались при прохождении зонда, заставляя Семёна каждый раз замирать на секунду, пережидая спазм.

Он вёл камеру дальше. Желудок — пустой, спавшийся, со складками бледной слизистой. Мимо, глубже. Привратник. Луковица двенадцатиперстной кишки. И наконец нисходящая ветвь, тот самый поворот, куда час назад заглянул Грач.

Синее свечение ударило с экрана, и Семён стиснул зубы.

Он видел это уже второй раз, но легче не стало. Плотная, люминесцентная корка покрывала стенки кишки, забившись в каждую складку, в каждую ворсинку, и флуоресцировала в свете камеры потусторонним кобальтовым огнём.

Красиво. Страшно. И смертельно.

— Вижу субстрат, — доложил он, и голос его звучал ровнее, чем он ожидал. — Локализация та же. Начинаю подачу хелатора.

— Давление стабильно, — ответила Зиновьева от монитора. — Работай.

Семён поднёс шприц Жане к порту инструментального канала и начал нагнетать раствор. Медленно, по пять миллилитров, наблюдая на экране, как прозрачная жидкость растекается по синей поверхности.

Первые десять секунд ничего не происходило, и сердце Семёна провалилось куда-то в область желудка — а вдруг не сработает, вдруг Грач ошибся, вдруг это не тот полимер, который поддаётся хелатированию?

Потом синяя корка вздрогнула.

Края её побелели, вспенились, и по поверхности побежали мелкие пузырьки, как будто кто-то капнул перекись водорода на засохшую рану. Полимер начал реагировать — медленно, неохотно, но реагировал, и Семён выдохнул и продолжил давить на поршень.

— Реакция пошла, — сказал он. — Субстрат пенится. Растворяется с краёв.

— Пульс вырос до ста двадцати пяти, — Зиновьева нахмурилась. — Продукты распада пошли в кровоток. Токсическая нагрузка. Печень отрабатывает, N-ацетилцистеин должен прикрыть. Продолжай, но следи за ритмом.

Семён продолжал подавать хелатор, порция за порцией, и на экране разворачивалось зрелище, от которого он не мог оторвать взгляд. Синяя корка плавилась, как воск под горячей водой. Края её отслаивались от слизистой, скручивались и уплывали по току жидкости вглубь кишки. Под ними обнажалась воспалённая, ярко-красная слизистая — повреждённая, раздражённая, но живая.

Пульс скакнул до ста тридцати. Потом до ста тридцати пяти.

— Семён, — голос Зиновьевой стал жёстче. — Осторожнее. Давление просело до семидесяти пяти на сорок пять. Увеличиваю скорость инфузии.

Он замедлил подачу. Руки были мокрыми от пота, и он перехватил шприц покрепче, стараясь не думать о том, что стенка кишки под действием хелатора тоже истончается. Одно неверное движение зондом и перфорация, прорыв и перитонит. И тогда уже никакой Грач не поможет.