— Я скоро вернусь. И не смей тут убивать пациентов без меня.
Семён хотел ответить чем-нибудь достойным, остроумным, но горло перехватило, и он только коротко кивнул, по-мужски стиснув челюсть.
Шипа мигнула.
Серебристое тело пошло рябью, стало прозрачным, как утренний туман, и растворилось в солнечном свете, лившемся из окна. На секунду Семёну показалось, что за стеклом мелькнул тонкий стремительный силуэт, летящий сквозь мартовское небо, а потом и он пропал.
На подоконнике осталось тёплое пятно, в котором медленно кружились пылинки.
Семён стоял посреди палаты и чувствовал пустоту. Физическую, осязаемую. Там, внутри, где ещё минуту назад ровно вибрировала нить привязки, стало тихо. Связь не порвалась, он ощущал далёкий, еле уловимый отголосок Шипы, уходящей всё дальше.
Но тихо. Одиноко.
Он вздохнул. Провёл ладонью по лицу, стирая выражение, которое не подобало ординатору, и повернулся обратно к инфузомату.
Работа. Капельница. Пациентка. Давление, пульс, диурез. То, что не требует от тебя эмоций и не задаёт неудобных вопросов.
Семён потянулся к кранику, регулируя скорость подачи раствора.
В палате стояла абсолютная тишина — только мерный писк кардиомонитора и тихое бульканье капельницы. Солнце лежало на полу тёплыми прямоугольниками. За окном каркала ворона.
И в этой тишине, за его спиной, раздался голос Елизаветы.
Тихий. Слабый. Сухой, как шелест бумаги.
— С кем… с кем вы сейчас разговаривали, лекарь?
Глава 14
Вероника ждала ответа. Стояла у стеллажа, побелевшие пальцы сжимали деревянную полку, и в глазах её плескалась та особенная тревога, которую я видел у родственников пациентов после тяжёлой операции: всё кончилось, но непонятно — хорошо или плохо.
Я открыл рот, чтобы ответить, но не успел.
По мысленной связи ударило так, что я вздрогнул.
— Эй! — взорвался Фырк. Материальный бурундук сидел на архивном столе и рыжий хвост колотил по толстому фолианту с частотой, которую кардиомонитор зарегистрировал бы как тахикардию. — Куда⁈ А как же механика привязки⁈ Он же обещал рассказать, как эти нити работают! Старый уклонист!
Голос Фырка звенел обидой существа, которому пообещали конфету и унесли вазу. Триста лет жизни, столетия накопленных вопросов о природе собственной Искры, и вот — единственный дух, способный дать ответы, растворился в пыли, не договорив.
Мне пришлось прикусить щёку изнутри, чтобы не рассмеяться. Вероника стояла бледная, ещё не отошедшая от давления Хранителя, а мой фамильяр устроил истерику из-за пропущенной лекции по астральной биомеханике.
— Ну беги, — ответил я, позволив усмешке скользнуть по нити привязки. — Догоняй девятисотлетнего льва в астрале. Если сможешь.