Хранитель Москвы распадался на светящиеся пылинки, которые кружились в луче лампы, смешиваясь с обычной библиотечной пылью, и отличить одну от другой было уже невозможно.

Последними исчезли глаза. Янтарные зрачки повисли в воздухе ещё на секунду, потом и они погасли.

Давление схлынуло мгновенно, точно кто-то выключил насос. Воздух снова стал лёгким, тёплым, обычным. Температура поднялась до нормы. Пылинки возобновили своё ленивое кружение в свете тусклых ламп.

За спиной у меня Вероника шумно вдохнула. Я обернулся. Она стояла у стеллажа, одной рукой держась за полку, другой прижимая ладонь к груди, и моргала растерянно, часто, как человек, вынырнувший из глубины на поверхность.

— Что… — она сглотнула, пытаясь выровнять дыхание. — Что он сказал?

* * *

Муром.

Кардиомонитор пищал ровно, размеренно — шестьдесят четыре удара в минуту, синусовый ритм, сатурация девяносто семь процентов. Хороший пульс. Здоровый. Такой, за который не нужно переживать.

Семён Величко переживал всё равно.

Он стоял у капельницы, сверяя скорость инфузии с назначением в карте, и в третий раз за последний час пересчитывал капли.

Двадцать восемь в минуту.

Двадцать восемь. Он знал это.

Проверил дважды. И всё равно считал снова, потому что Зиновьева ушла на обед, Тарасов оперировал в соседнем блоке, а Коровин вёл приём в конце коридора, и Семён остался один. Наедине с пациенткой, капельницей и ответственностью, от которой подрагивали пальцы.

Елизавета лежала на койке у окна.

Тихая, неподвижная, с закрытыми глазами и расслабленным лицом спящего человека. Чёрная паутина метгемоглобинемии, ещё три дня назад покрывавшая её шею и руки жутковатым кружевом, почти сошла — остались бледные следы, едва различимые на коже, постепенно возвращавшей нормальный оттенок. Интоксикация уходила. Показатели печени выравнивались. Хелатирование работало.

Семён проверил проходимость центрального венозного катетера — подключичного, установленного ещё в первый день. Промыл физраствором, убедился, что обратный ток крови есть — значит, катетер в вене, не мигрировал, не тромбировался.

Сменил флакон с N-ацетилцистеином на свежий, выставил скорость, зафиксировал время в карте. Аккуратный, округлый почерк — Зиновьева приучила его писать разборчиво, и Семён был ей за это благодарен, хотя признаваться в этом вслух не собирался.

Давление — сто десять на семьдесят. Диурез — пятьдесят миллилитров в час. Температура — тридцать шесть и восемь. Всё в границах нормы, всё стабильно, всё под контролем.

На широком подоконнике, залитом мартовским дневным светом, сидела кошка.