Шипа вылизывала переднюю лапку — сосредоточенно, тщательно, с той врождённой элегантностью, какую кошки сохраняют при любых обстоятельствах.

Солнечный свет проходил сквозь её полупрозрачное тело и ложился на подоконник мягкими, слегка размытыми тенями.

Семён записал последний показатель в карту и потянулся к инфузомату, чтобы перенастроить скорость введения.

— Мой резерв полон, мальчик.

Прохладный, бархатистый голос Шипы прозвучал в его голове с кошачьей ленцой. Семён привык к нему за последние дни и уже не вздрагивал, хотя поначалу ронял шприцы от неожиданности.

— И наша с тобой нить стала прочной. Крепкой. Время пришло, Семён. Я отправляюсь на поиски Совета Старейшин.

Семён замер с рукой, протянутой к инфузомату. Повернулся к подоконнику. Шипа перестала вылизываться и смотрела на него зелёными глазами, в которых плескалось что-то похожее на мягкую, кошачью заботу.

— Как так, Шипа? — произнёс он вслух, забыв, что в палате лежит пациентка. Голос его прозвучал глухо, растерянно, совсем не так, как должен звучать голос ординатора, контролирующего ситуацию. — Прямо сейчас? Ты же… ты меня бросаешь?

Он услышал собственные слова и смутился. По-детски, до красных ушей. Ему двадцать четыре года, он ординатор, он спасал людей, он держал сосуды мозга под контролем во время хелатирования. И вот стоит в палате и жалуется духу-кошке, что она уходит. Жалко. Стыдно.

Но за последние дни он привык к ней. К её едким комментариям про его технику внутривенных инъекций («Левее, мальчик, левее, ты же не дрова колешь»). К её тихому мурлыканью, когда ночная смена тянулась особенно долго.

К ощущению чужого тёплого присутствия рядом. Насмешливого, но надёжного. Присутствия, которое заполняло ту пустоту, что осталась после отъезда Разумовского и ареста Шаповалова, когда Семён впервые понял, каково это — быть старшим на посту.

Шипа спрыгнула с подоконника. Мягко, беззвучно, на четыре лапки и подошла к его ноге. Астральный бок скользнул по щиколотке, и Семён ощутил лёгкий холодок сквозь ткань халата и штанины — невозможное прикосновение, ставшее привычным.

— Глупый двуногий, — произнесла Шипа, и в мысленном голосе её впервые не было ни грамма сарказма. Только усталая, вековая нежность существа, умеющего любить ровно настолько, насколько позволяет кошачья гордость. — Я не бросаю. Я ухожу по своим кошачьим делам. Кто-то должен рассказать Совету, что творится в мире. О Демидове. О клетках. О том, что двуногие научились ловить наших и выкачивать из них жизнь.

Она обошла его ногу, описав полный круг, и задрала голову. Зелёные глаза серьёзно, пронзительно смотрели снизу вверх.