— Ты сегодня странный, — сказала она, поймав мой взгляд. — Смотришь на меня так, будто собираешь анамнез.
Я рассмеялся. Тихо, коротко. Она попала точно в цель, сама того не зная.
— В некотором смысле — да, — ответил я. — Собираю данные.
— И каков диагноз?
Я взял её за руку. Левую. Пальцы мои легли поверх её пальцев. Пульс ее был спокойным. Пока.
— Вероника, — сказал я и посмотрел ей в глаза.
Она замерла. Бокал застыл на полпути к столу. Я видел, как её зрачки чуть расширились. Она ещё не понимала, что происходит, но тело уже почувствовало что-то надвигается.
— Знаешь, — продолжил я, — в моей профессии привыкаешь видеть, как всё ломается за секунду. Планы, здоровье, судьбы. Один неудачный разрез — и жизнь меняется. Одна ошибка на снимке — и диагноз другой. Я долго жил с ощущением, что не имею права никого втягивать в свою жизнь, потому что она слишком непредсказуемая. Слишком опасная. Слишком… сумасшедшая.
Вероника не шевелилась. Она даже дышать перестала. Я видел это по тому, как замерла её грудная клетка.
— Но потом ты берёшь и едешь триста километров по мартовской слякоти, чтобы отвоевать наш дом, — продолжил я. — Ты не просто ждёшь меня — ты стоишь со мной плечом к плечу. Прикрываешь тыл, пока я оперирую на другом конце Европы. И я понял одну вещь. Простую, как аксиома.
Я помолчал. Секунду. Вторую. Не ради театральности — мне нужен был вдох, потому что следующую фразу я хотел произнести без дрожи.
— Без тебя этот дом — просто кирпичи, документы и крыша. А мой настоящий дом — это ты.
Я отпустил её руку. Медленно поднялся из-за стола — стул тихо отъехал по паркету — и достал из внутреннего кармана пиджака маленькую бархатную коробочку. Открыл её. В свете ресторанных ламп бриллиант вспыхнул. Резко, ослепительно, как вспышка Искры в тёмном операционном поле.
— Вероника Сергеевна Орлова, — сказал я, и голос мой был тихим, но твёрдым, без единой трещины. — Ты выйдешь за меня?
Глава 12
Ресторан замолчал.
Звуки уходили слоями, как при нарастающей анестезии. Сначала стихли разговоры за ближними столиками. Потом замерли приборы — серебро перестало звенеть о фарфор.
Пианист в углу зала сбился с ритма, взял один тихий аккорд и убрал руки с клавиш, и джазовая мелодия повисла в воздухе недоигранной фразой. Официант с подносом, нагруженным десертами, застыл в трёх шагах от нашего стола, боясь шевельнуться.
Я стоял перед Вероникой, держа раскрытую коробочку в вытянутой руке, и смотрел на неё снизу вверх.
Пульс стучал в ушах — сто два удара в минуту. Непозволительно.
Я вскрывал черепные коробки, спорил с Императором, проводил операции, после которой полагалось либо получить орден, либо сесть в тюрьму. И ни разу, ни единого раза мой пульс не поднимался выше девяноста.