Он договорил и осёкся. Взгляд его метнулся по архиву — по нетронутым стеллажам, по закрытым ящикам картотеки, по чистому столу, на котором не лежало ни единой папки. Ни одного фолианта не сдвинули с места. Пыль на полках хранила девственную неприкосновенность, как нераспечатанная стерильная упаковка.

Белов мигнул за стёклами очков. Информация поступала, но мозг отказывался её обрабатывать, как бывает у студента, получившего задачу без решения.

Я шагнул к нему и забрал с подноса два стаканчика. Один протянул Веронике. Эспрессо был горячим, крепким, и аромат ударил в нос обещанием кофеина — ровно то, что нужно после сорока минут в компании девятисотлетнего хищника.

— Спасибо, коллега, — сказал я ровным тоном. — Мы закончили. Информация получена.

— Но… — Белов обвёл рукой нетронутые стеллажи, и рука его описала полукруг, полный недоумения. — Как же… Вы даже не… Тут же двадцать тысяч единиц хранения, и индексация по четырём параметрам, и…

Я уже взял Веронику под руку. Она допила эспрессо в три глотка, с практичностью бригадного фельдшера, привыкшего пить кофе между вызовами, и поставила пустой стаканчик на край стола.

— Всего доброго, подмастерье Белов, — сказал я, направляясь к выходу. — Круассаны можете оставить себе. Свежие лучше, чем вчерашние, вы абсолютно правы.

Мы шли по коридору к лестнице, и за спиной нарастала тишина человека, чья картина мира только что дала трещину. А потом тишина не выдержала.

— Но как же… — донеслось из глубины архива приглушённое, полное священного ужаса бормотание. — Вы же гений…

Вероника фыркнула. Тихо, в кулак, стараясь не расхохотаться на весь подвальный этаж. Я сжал её локоть чуть крепче и ускорил шаг.

На плече покалывал Фырк.

— Бедный мальчик. Носил кофе гению, а гений даже папочку не открыл. Представляешь, какие у него сейчас муки? Он будет рассказывать эту историю внукам. В лицах. С круассанами. Высокомерно с твоей стороны, двуногий.

— Я не хотел, — мысленно ответил ему я. — Просто я не знаю как вести себя, когда ко мне такое…

— Внимание? — предположил Фырк.

— Именно, — подтвердил я. — Ну не привык я к славе.

Чёрный «Патриарх» ждал у служебного входа, и водитель Саша распахнул заднюю дверь прежде, чем мы успели спуститься с крыльца.

Мы сели. Бронированная дверь закрылась с мягким, тяжёлым чавканьем, отрезая мартовский ветер и шум Пироговской улицы. Машина тронулась, и за тонированными стёклами поплыла Москва — серая, влажная, дышащая талым снегом и выхлопными газами.

Вероника молчала ровно столько, сколько потребовалось «Патриарху», чтобы выехать со двора клиники и влиться в поток на проспекте. Потом она повернулась ко мне, отпила из третьего стаканчика, который прихватила с подноса Белова, и посмотрела так, как смотрят перед тем, как снять повязку с раны: решительно и без иллюзий.