Я выдернул стержень, выбросил, оставив пустой корпус. Пальцы тряслись, и я сжал трубку зубами на секунду, успокаивая руки.

— Мне нужен антисептик! — крикнул я, обернувшись. Водитель седана из кювета стоял на обочине, держась за рассечённый лоб, и пялился на меня. — Водка, спирт, одеколон — что угодно! Быстро!

Мужик мигнул. Потом развернулся, побежал к машинам, и через полминуты вернулся с початой бутылкой дешёвой водки. Руки у него тоже тряслись, но бутылку он протянул уверенно.

Я плеснул водку на корпус авторучки. Плеснул на пальцы. Плеснул на кожу бабушки — на правую половину грудной клетки, второе межреберье, среднеключичная линия. Точка введения.

Бабушка смотрела на меня и хрипела. Синева с губ расползлась на подбородок и скулы. Минута, может две.

— Потерпите, — сказал я, и голос мой прозвучал мягче, чем я ожидал. Так говорят с детьми перед болезненной процедурой, и в этом не было снисхождения — только честность. — Будет больно. Коротко. Потом сможете дышать.

Я послал тонкий, прицельный импульс Искры. Экономный — локальное обезболивание межрёберных нервов, ровно столько, чтобы притупить пик боли. Не хватило бы на полноценную анестезию, но разницу между «невыносимо» и «терпимо» этот импульс обеспечивал.

Левая рука зафиксировала точку. Указательный палец лёг на верхний край третьего ребра, нащупав межрёберный промежуток. Правая поднесла корпус авторучки.

Резкий удар ладонью по торцу.

Пластик прошёл сквозь кожу, подкожную клетчатку и межрёберные мышцы с коротким, тугим хрустом. Бабушка вскрикнула — сдавленно, сквозь стиснутые зубы. И в ту же секунду из открытого конца авторучки вырвался воздух.

Громкий, шипящий, непрерывный свист — как из проколотой шины, только влажный, с мелкими брызгами сукровицы. Давление в плевральной полости падало, воздух уходил через импровизированный дренаж, и лёгкое, сжатое в комок, начало расправляться.

Бабушка вздрогнула всем телом. Рот раскрылся, и в грудную клетку вошёл воздух — глубокий, судорожный, жадный вдох, от которого захрипели бронхи, а глаза полезли из орбит. Она вдохнула так, как вдыхает утопающий, вынырнувший на поверхность: всем существом, каждой клеткой, каждым альвеолярным мешочком.

Синева начала уходить с губ. Медленно, неохотно, уступая место бледности, но бледность была живой, перфузионной, а не мертвенно-серой.

— Дышите, — сказал я. — Медленно. Неглубоко. Трубку не трогайте.

С помощью Искры я оторвал кусок ремня безопасности. Он был жёстким и достаточно широким. Обмотал вокруг корпуса авторучки и прижал к коже бабушки, фиксируя дренаж на месте. Кустарно, страшно, позорно для мастера-целителя и абсолютно функционально. Воздух шёл, лёгкое расправлялось, пациентка дышала.