Фельдшер сглотнул. Побледнел — кровь отхлынула от лица за секунду, как при ортостатическом коллапсе.

— П-понял, ваше благородие, — выдавил он. — Работаем.

Благородием я, разумеется, не было. Но, видимо, фельдшер слишком растерялся.

Он развернулся к санитару, и через три секунды оба уже доставали из укладки капельницу и катетеры. Движения чёткие, отработанные — руки помнили протокол, даже когда голова ещё догоняла. Хорошая бригада. Провинциальная, на разбитой «Газели», с минимумом оборудования — но рабочая.

Я оставил бабушку на них и побежал к микроавтобусу.

Вторую скорую я услышал прежде, чем увидел. Сирена нарастала слева, из тумана, и через полминуту жёлто-белый реанимобиль из Петушков вырулил на обочину, встав рядом с покровской «Газелью». Бригада — двое молодых, лет по тридцати, в чистых комбинезонах, с испуганными, но собранными лицами.

Они увидели меня, окровавленного мужика в гражданке, и замешкались. Знакомое выражение: кто такой и почему командует.

— Мастер-целитель Разумовский, Муром, — бросил я на ходу. Коротко, как ставят диагноз. — Здесь зона массового поражения. Работаете под моим руководством. Укладки, обезбол, капельницы — всё к микроавтобусу!

Микроавтобус вблизи выглядел хуже, чем издали. Передняя часть превратилась в спрессованный ком металла, и я старался не смотреть туда, потому что увиденное потребовало бы обработки, а на обработку не было ни секунды. Задняя половина салона от третьего ряда сидений уцелела, если считать уцелевшим пространство со сплющенной крышей и сорванными с креплений креслами, перекрывшими проходы.

Заднее стекло было выбито. Я подтянулся на руках, перевалился через раму и оказался внутри.

Запах ударил в лицо, как ладонью: кровь, моча, рвота, страх — животный, кислый, выделяемый кожей. Потолок нависал в полуметре над головой, и я двигался на четвереньках, протискиваясь между покорёженными сиденьями.

Шестеро. Фырк не ошибся.

Двое мужчин зажаты в третьем ряду. Кресла перед ними сорвало с направляющих и швырнуло назад, впечатав в тела пассажиров. Металлические каркасы сидений вмяли их в спинки, придавив ноги и тазы.

Женщина с девочкой лет семи застряли в четвёртом ряду, крыша вдавила верхнюю трубу багажной полки им на плечи, прижав к сиденьям. Ещё двое — парень и девушка, студенты по виду — лежали на полу в проходе, заваленные чемоданами и обломками потолочных панелей.

Стоны, хрипы, плач ребёнка. Девочка кричала тонко, на одной ноте, и этот звук сверлил череп и доставал до какого-то древнего, дочеловеческого слоя сознания, где сидит императив: защити детёныша.