Женщина с девочкой — придавлены сверху, но ноги свободны. Здесь краш-синдрома нет, но девочка кричала, и мать пыталась обнять её одной рукой, потому что вторая была вывернута под неестественным углом — вывих плечевого сустава, по всей видимости.

Я добрался до них. Девочка увидела моё лицо — чужое, в крови, с воспалёнными глазами — и завизжала громче.

— Тихо, маленькая, — сказал я, и голос мой переключился на другой регистр, мягкий, низкий, тот, которым разговаривают с детьми в приёмном покое. — Я лекарь. Сейчас мама перестанет болеть.

Я послал импульс Искры в плечевой сустав женщины — точечный, обезболивающий, и она охнула, расслабилась, и крик перешёл в сдавленный стон. Девочка замолчала, глядя на меня круглыми глазами, полными слёз.

Студенты на полу — ушибы, ссадины, у парня — закрытый перелом предплечья, у девушки — рассечение на лбу и, вероятно, сотрясение. Средняя тяжесть. Им повезло — чемоданы приняли на себя основной удар и сработали как подушки безопасности.

Я раздавал команды, и фельдшеры работали, как операционная бригада на пятой минуте экстренного вмешательства: молча, быстро, с минимумом слов. Капельницы ставились в руки, торчавшие из-под металла.

Шприцы с обезболивающим входили в вены. Жгуты фиксировали переломы. Я прикладывал Искру к самым тяжёлым — крохотными порциями, по капле, поддерживая сознание и купируя болевой шок. Резерв таял, и Фырк молча считал остаток, транслируя мне цифры, как анестезиолог транслирует давление.

Мужчина с зажатыми ногами схватил меня за руку. Крепко, мокрыми, горячими пальцами, и я почувствовал, как его ладонь дрожит.

— Господин лекарь, — прохрипел он. — Ноги… я их не чувствую. Доктор, я не чувствую ног.

— Это обезболивающее, — соврал я. Профессионально, уверенно, глядя ему в глаза. — Скоро чувствительность вернётся. Лежите спокойно.

Он кивнул. Поверил. Или захотел поверить — что в данных обстоятельствах одно и то же. Я не убрал его руку, и он держался за меня, как тонущий за канат, и я позволил ему это, потому что иногда рука живого человека — это всё, что стоит между пациентом и паникой.

Снаружи нарастал вой сирен. Много сирен — тяжёлых, низких, не скоропомощных. МЧС. Гидравлика, ножницы, домкраты. Кавалерия, опаздывающая, как всегда, но всё-таки прибывающая.

— Держитесь, — сказал я мужчине. — Скоро вас достанут.

Я осторожно высвободил руку, сжал его пальцы коротким пожатием и полез к выходу.

Фура.

Она лежала на боку, и чёрный дым из-под капота стал гуще. Я чувствовал его на языке — горький и маслянистый. Пламени по-прежнему не было видно, но оранжевое мерцание снизу усилилось, и времени на раскачку не оставалось.