Кромвель посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Привык, что его требования исполняются немедленно. Привык, что люди вскакивают, бегут, рапортуют. А тут — небритый русский в мятой одежде, еле сидящий на стуле, спокойно говорит ему «нет».

Он хмыкнул. Коротко и сухо. И закрыл глаза.

— Завтра, лекарь, — сказал он. — Завтра я получу свои ответы.

Это было не «хорошо», не «ладно», не «как скажете». Это было — «я согласен подождать, но не надейтесь, что я забуду». Чистый Кромвель, что поделать…

Чилтон появился через пять минут.

Дверь палаты открылась бесшумно, и в проёме возник силуэт — из тех, при виде кого хочется встать по стойке смирно. Не от страха, а скорее от ощущения, что в комнату вошёл человек с полным контролем над ситуацией. Даже когда ничего под контролем нет.

Он обвёл палату взглядом. Медленно, методично, как обводит место происшествия следователь: лопнувшие лампы, стеклянное крошево на полу, треснувший кардиомонитор, лужа крови у кровати (Ленина, не пациента), спящий Кромвель, полумёртвая от усталости Ордынская, трясущийся Артур и я — на стуле, с закрытыми глазами и пульсом, наверное, под сотню.

Чилтон не спросил, что произошло. Он посмотрел на живого Кромвеля. Посмотрел на мониторы. Коротко кивнул — сам себе, принимая ситуацию как данность.

— Идёмте, — сказал он. — Я подготовил комнату.

Вот за это я уважал оперативников Канцелярии. Они не задавали лишних вопросов в момент, когда вопросы не нужны. Всё потом. Сначала — дело.

Чилтон посмотрел на Ордынскую. Потом на Артура. Оценил состояние обоих за секунду — профессиональная деформация менталиста, привыкшего считывать людей быстрее, чем те успевают открыть рот.

Подошёл к Ордынской, подал руку. Она приняла её молча, поднялась с пола, покачнулась. Чилтон, коротко, без суеты, придержал её за локоть и повёл к двери.

Артур шёл сам. Неровно, держась рукой за стену, как после общего наркоза. Я шёл последним. Оглянулся на Кромвеля. Старик уже спал, ровно и глубоко, впервые за две недели без артефакта, жрущего его мозг.

Мониторы пикали стабильно. Два человека из команды Чилтона встали у двери палаты — охрана. Молча, незаметно, как тени.

Комната отдыха оказалась через коридор. Маленькая, тесная, с двумя продавленными диванами, креслом и столиком. Электрический чайник, три кружки, сложенные одеяла на диване. В углу тускло горела настольная лампа. Пахло сыростью и хлоркой — стандартный запах больничных подсобок по всему миру. Лондон или Муром, без разницы: комнаты клиник везде пахнут одинаково.

Ордынская дошла до ближайшего дивана на автопилоте. Не разуваясь, не снимая халата с засохшими пятнами крови, она легла, подтянула колени к груди и свернулась калачиком. Через десять секунд её дыхание стало ровным и глубоким. Уснула. Как выключили.