Команда развернулась за ней. Это уже входило в привычку, когда Зиновьева говорила «шевелитесь», ноги шли сами. Семён шагнул следом, и Тарасов уже двинулся по коридору, и Коровин оттолкнулся от стены.

Они не успели сделать и двух шагов.

Грохот за спиной — глухой, тяжёлый, как удар тела о стекло. Звуконепроницаемая перегородка вздрогнула в раме, и по ней пошла мелкая рябь, как по поверхности воды от брошенного камня. Следом последовал ещё один удар, и скрежет, и что-то упало с металлическим лязгом.

Семён обернулся.

За стеклом стул валялся на полу, одна ножка отломана. Альберт вцепился отцу в грудки и вжимал его в стену. Штальберг-старший упирался, хватал сына за запястья, пытался оттолкнуть, но Альберт был моложе на тридцать лет, и злость давала ему силу, удивившую их обоих.

Барон ударился затылком о стену, голова мотнулась, и по его лицу скользнула гримаса боли — или страха, Семён не разобрал.

Тарасов сорвался с места первым. Боевой медик привык разнимать драки ещё в полевых госпиталях. Одно движение и он уже у двери переговорной, рвёт ручку на себя. Коровин посоедовал за ним, тяжело, но удивительно быстро для своих лет и комплекции.

Зиновьева остановилась. Обернулась.

Семён видел, как она оценивает ситуацию. Глаза за стёклами очков скользнули по переговорной, по бегущим коллегам, по Альберту, прижимающему отца к стене. Секунда. Две. Мозг обработал входные данные и выдал решение.

Зиновьева пожала плечами.

Спокойно. Равнодушно. Выказывая клиническое безразличие ко всему, что не касается непосредственно пациента. Развернулась обратно и пошла дальше по коридору к палате Елизаветы. Ровным шагом, не ускоряясь. Каблуки постукивали по линолеуму.

Семён застыл на полпути. Взгляд метнулся от удаляющейся спины Зиновьевой к переговорной, откуда теперь доносился шум, приглушённый стеклом, но отчётливый. Крики, возня, грохот.

Зиновьева права: пациент важнее. Но за стеклом двое мужчин калечили друг друга, а Тарасову и Коровину мог понадобиться ещё один человек, чтобы разнять их.

Решил за полсекунды. Побежал к переговорной. Зиновьева справится одна — у неё нет эмоций, зато есть план. А здесь нужны руки.

Тарасов ворвался первым. Потом Коровин. Семён — следом, и сразу попал в мешанину тел, звуков и запахов. Перевёрнутый стул с отломанной ножкой. Рассыпанные по полу бумаги — какие-то документы со стола переговорной, с логотипом Центра.

Тарасов уже вцепился в Альберта за плечи, Коровин — за пояс. Молодой Штальберг рвался из захвата, длинные руки молотили воздух, ноги скользили по плитке.

— Пусти! Пусти меня! — Альберт орал так, что стекло переговорной дрожало, и голос его срывался на визг, и слюна летела на рубашку, и весь он был — сгусток ярости, отчаяния и чего-то более глубокого.