Семён узнал это. Он видел такое в приёмном покое у родственников, когда им сообщают о смерти. Это было горе. Чистое, неразбавленное горе, обёрнутое в ярость, потому что иначе оно бы его раздавило.

У барона был разорван воротник рубашки. Белая ткань висела двумя лоскутами, обнажая шею с красными следами от пальцев. На скуле наливался багровый след — то ли от удара, то ли от столкновения со стеной.

Но он стоял прямо. Спина ровная, подбородок поднят. Тяжело дышал, грудь ходила ходуном, и в глазах у него была тупая, мёртвая покорность загнанного зверя.

— Держи его! — рыкнул Тарасов, и Семён подхватил Альберта за левую руку, зафиксировал на излом. Аккуратно, но крепко, как учили на курсах иммобилизации буйных пациентов.

Альберт дёрнулся и зашипел от боли. Пульс под пальцами Семёна частил как бешеный — сто сорок, может больше. Парень был на грани. Ещё немного и адреналиновый выброс перейдёт в истерику, и тогда держать придётся уже по-настоящему, с фиксацией на носилках и внутримышечным диазепамом.

Втроём они оттащили его на два метра от барона. Альберт перестал вырываться, но не перестал дрожать. Всё тело ходило ходуном, как у человека в ознобе, и глаза были дикими. Он тяжело, рвано дышал, и с каждым выдохом из него вырывался звук — не слово, а что-то среднее между стоном и рычанием.

— Тише, — сказал Тарасов. Жёстко, как говорят с солдатом в истерике. — Тише. Дыши. Медленно. Носом вдох, ртом выдох.

Альберт не слушал. Он смотрел на отца поверх плеча Тарасова, и в его взгляде плавилось столько ненависти, что Семёну захотелось отступить. Он не отступил. Продолжал держать руку — крепко, надёжно, чувствуя, как мышцы под рубашкой ходят волнами.

Штальберг-старший молча поправил разорванный воротник. Руки у него тряслись, но движения были точными, методичными. Пальцы разгладили ткань, заправили края, застегнули уцелевшую пуговицу.

Ни слова.

Он не оправдывался, не кричал в ответ, не грозил. Просто стоял и приводил себя в порядок с механической аккуратностью.

Внешний вид как последняя линия обороны. Когда всё рушится, ты застёгиваешь пуговицу. Когда тебя атакует собственный сын, ты поправляешь воротник.

Коровин медленно, очень медленно разжал пальцы на поясе Альберта, но остался рядом, на расстоянии вытянутой руки, готовый перехватить. Старая школа: отпускай постепенно, следи за глазами, если зрачки снова поползут — хватай.

Альберт дышал. Потом вскинул голову. Рванулся. Не к отцу, а вперёд, ко всем сразу, ко всему миру, и голос его ударил по стенам маленькой комнаты, как кулак по стеклу: