Коровин поставил кружку на подоконник, аккуратно сложил газету и убрал ручку в нагрудный карман. Встал, расправил плечи, застегнул халат. Молча, без единого вопроса об оборванном отдыхе. Тридцать лет в медицине учат одному: когда зовут — идёшь.

Через сорок секунд ординаторская опустела.

На столе остались недопитая кружка чая, кроссворд с незаполненной нижней половиной и одна папка с графом Белозёрским. Холодильник гудел в пустой комнате, как гудит аппарат ИВЛ в палате, из которой только что увезли пациента.

Микроавтобус Диагностического центра вылетел на ночную трассу «Муром — Владимир» в двадцать три сорок одну.

За рулём сидел дежурный водитель — немолодой, молчаливый мужик, привыкший возить лекарей на вызовы и давно усвоивший главное правило: когда в салоне горит свет и звучат медицинские термины, ты не существуешь. Ты — функция. Руль, газ, тормоз. Везёшь и молчишь.

В салоне горел тусклый дежурный плафон — жёлтый, болезненный свет, от которого кожа приобретала восковой оттенок и лица становились похожими на лица анатомических муляжей.

Пять человек сидели тесно, плечом к плечу, и между ними ходили листы бумаги — анализы, распечатки, записки Разумовского, которые Зиновьева получила по закрытому каналу Центра и размножила на больничном ксероксе перед выездом.

Зиновьева заняла переднее сиденье и развернулась к остальным вполоборота, прижав колено к спинке. Папка лежала у неё на коленях раскрытой, как раскрывают учебник перед экзаменом, и пальцы её скользили по строчкам, выхватывая цифры.

— Итак, — начала она тоном, не допускавшим ни лирических отступлений, ни вопросов не по существу. — Что мы имеем. Четыре пострадавших, все ели в одном придорожном кафе. Время от приёма пищи до первых симптомов — предположительно от десяти до двадцати минут.

— Десять минут? — Тарасов, сидевший позади неё, подался вперёд и выхватил лист из стопки. — С такой скоростью работает либо фосфорорганика, либо цианиды. Всё остальное медленнее.

— Читай дальше, — сказала Зиновьева.

Тарасов читал. Лоб его морщился, брови сходились к переносице, и морщина между ними углублялась с каждой строчкой.

— Клиника, — продолжила Зиновьева, загибая пальцы. — Первая пациентка: тотальный вазоспазм периферических артерий, ишемия кисти с некрозом двух фаланг. Вторая: мидриаз, тонико-клонические судороги, формикационный бред — тактильные галлюцинации, насекомые под кожей. Третий: неукротимая рвота, дегидратация, тахикардия до ста сорока. Четвёртая: угнетение дыхательного центра, ступор, потребовалась ИВЛ.

— Четыре разных органа-мишени, — пробормотал Семён, и карандаш в его руке замер над блокнотом, в котором он пытался набросать схему. — Сосуды, ЦНС, ЖКТ, дыхательный центр.