Эта темнота была абсолютной.

Плотная, однородная, лишённая малейшего фотона или градиента, лишённая намёка на то, что где-то за её границей существует свет. Темнота, в которой нет верха и низа, нет лева и права, нет переда и зада.

Темнота, в которой нет тела.

Я попытался пошевелить пальцем. Правой руки — указательным, тем самым, которым два часа назад направлял иглу через стенку кишечника. Послал команду — чётко, осознанно, по привычному маршруту: моторная кора, пирамидный тракт, спинной мозг, плечевое сплетение, локтевой нерв, сгибатель пальца.

Ничего. Сигнал ушёл и пропал. Как крик в пустоту, не вернувшийся эхом.

Левая рука — та, которая отказала первой. Ничего.

Правая нога. Ничего.

Веки. Я попытался открыть глаза и обнаружил, что не могу. Мышцы, поднимающие верхнее веко, не реагировали. Не отказывали — отсутствовали. Команда уходила из мозга и тонула в биологическом молчании.

Я попытался вдохнуть — глубже, сильнее, чтобы раздвинуть рёбра и почувствовать хоть что-то. Грудная клетка не подчинилась. Дыхание шло. Я это знал, я ощущал слабое, далёкое покачивание где-то на периферии сознания, но контроля над ним не было. Тело дышало само, на стволовых рефлексах, как дышит машина с включённым автопилотом, и вмешаться в процесс я не мог.

Синдром запертого человека.

Диагноз сформировался в голове мгновенно. Повреждение вентральной части моста мозга, прерывание всех двигательных путей при сохранении сознания и когнитивных функций. Пациент жив, пациент мыслит, пациент слышит и понимает, но не может пошевелить ни одной мышцей, кроме, иногда, вертикальных движений глаз.

Я был заперт внутри собственного черепа. Живой разум в мёртвом теле. Мозг хирурга, способный диагностировать, оперировать, спасать, упакованный в саркофаг из неработающих нервов и молчащих мышц.

Паника пришла не сразу. Она подкрадывалась — снизу, из древних, рептильных отделов мозга, где живут инстинкты, не подчиняющиеся рассудку.

Сначала — лёгкое беспокойство, покалывание на границе сознания. Потом — нарастающее давление в груди, ощущение сжимающихся стен, которых не было, ощущение потолка, опускающегося на лицо, воздуха, которого не хватает, пространства, которого нет.

Клаустрофобия. Первобытный, животный ужас замкнутого пространства, только пространство было моим собственным телом, а стены моей собственной кожей, и выхода не было, выхода не существовало, я не мог даже закричать, не мог даже…

Стоп.

Я — хирург.

Я провёл десять тысяч часов в условиях, когда между жизнью и смертью стояла только моя способность думать ясно. И эта способность никуда не делась. Тело заперто — мозг работает. Мышцы молчат — разум свободен.