На шее вздулись все вены, до мельчайших. Словно разом поднялось внутричерепное давление и вытолкнуло сосуды наружу. По лбу потекли капли пота, а из носа кровь хлынула уже двумя ручьями.

Лена не кричала. Она не могла.

Семён заорал первым.

— Помогайте ей! — голос его сорвался. Волна паники прокатилась по палате. — Помогайте, она сейчас уйдёт следом за ним! Помогайте, кто-нибудь!

Он бы кинулся сам, но первым инстинктом молодого ординатора было схватить падающего коллегу и удержать на ногах.

Но Семён отработал полгода с Разумовским. К инстинкту молодого ординатора прибавился другой, старший, отрезвляющий: если биокинетик отдаёт Искру, её нельзя отрывать от канала руками. Надо подключиться. Надо встать сзади и подпереть. Не физически, а энергетически. Передать свою Искру ей, чтобы она смогла передать дальше.

Только Семён с места не сдвинулся. Ноги приросли к полу. Страх, о котором он потом никому не расскажет до конца жизни, сковал его так, что пальцы на руках стали холодными и тяжёлыми, как чугун.

Он смотрел на Лену и понимал, что сейчас надо шагнуть вперёд. Понимал умом. Но тело не двигалось.

Коровин Захар Петрович шагнул первым.

Старый фельдшер, всю сцену простоявший у двери и не проронивший ни единого слова, отлип от косяка, подошёл к Ордынской сзади и тяжело, без спешки положил свои большие ладони ей на плечи. Точно и спокойно. Так, как за тридцать лет клал руки на плечи десяткам родственников у реанимационных коек и десяткам коллег у столов.

Семён увидел, как расширяются глаза Коровина.

У Захара Петровича Искра была крохотная. Такая же, как у большинства фельдшеров, едва-едва достаточная для того, чтобы считать себя одарённым. Он никогда ей всерьёз не пользовался, потому что нечем было пользоваться. И сейчас Семён видел это глазами, не умом. Коровин отдавал через свои ладони всю эту крохотную Искру до последней капли.

Отдавал молча. С выражением лица, с каким сдают старшему товарищу последний патрон в перестрелке.

Ордынская дёрнулась под его руками. Дрожь чуть утихла, потом вернулась.

— Мало, — хрипло выдохнула Лена, не открывая глаз. — Мало, Захар Петрович… Фырк проваливается… меня тянет следом…

— Ещё, — сказал Коровин спокойно и нажал сильнее.

Его Искры больше не было. Он отдал всё. Теперь просто держал Лену за плечи.

У Семёна в груди что-то обожгло.

Он попытался шагнуть, но ноги не пошли.

А у двери, у самой створки, стояла Вероника.

Она всю сцену с появления Фырка простояла оцепеневшая, с прижатыми к груди ладонями. По лицу её текли слёзы, уже не замечаемые. Но в какой-то момент, когда Ордынская начала дрожать, Вероника моргнула. В её глазах Семён увидел тот самый фельдшерский рефлекс, который он много раз видел у неё в больнице: «меня позвали, я иду».