Она смотрела на происходящее у койки и не двигалась.

— Саша, — произнёс Семён. Голос у него был свой, но чужой одновременно. Глухой, чужой, прорезавшийся через пересохшее горло. — Саша, ты нам тоже нужна.

— Я не могу, — отозвалась Зиновьева шёпотом. — Семён. Кто-то должен следить за показателями.

— Какими⁈ — Семён развернулся к монитору и ткнул пальцем в изолинию. — Вот этими, что ли⁈ Эти показатели в гроб показывают уже две минуты! За чем ты следишь, Саша⁈ За тем, как он умирает⁈

— Если мы все отключимся, — Зиновьева говорила быстро, сбивчиво, и в её обычно ровном аналитическом голосе прорезались истерические нотки. Если мы все одновременно уйдём в астрал, а там что-то не так… если мы не вернёмся… Семён, ты понимаешь? Мы все, вся команда, в одной палате, без страховки! Если мы все останемся там, а Илья не вытянется, — кто вернёт нас⁈ Кто? Никого не будет!

Семён смотрел на неё и впервые в жизни, за все время работы с ней, он увидел, что Александра Зиновьева боится.

Боится по-настоящему. Боится за себя.

И что-то в нём, молодом, краснеющем при старших коллегах Семёне Величко, ординаторе первого года, всю жизнь старавшемся не высовываться, что-то в нём щёлкнуло и переломилось.

— Там, — произнёс он, — там Фырк сейчас продирается сквозь небытие. Ты понимаешь, Саша, что такое «небытие»? Это место, где нет ничего. Где трёхсотлетний дух боится остаться навсегда. И он туда полез, потому что больше некому! Там Лена отдаёт себя, чтобы его вытащить! Там Коровин вылил всю свою Искру, всю, понимаешь, до капли, а у него её напёрсток! Там Вероника, у которой этой Искры почти нет, стоит проводом! Там Тарасов, матерый хирург, отказался от массажа, потому что понял, что массаж сейчас пустая трата времени, и лёг в канал сам! Там наши все! А ты стоишь у монитора и говоришь мне про показатели⁈ А если им не хватит, Саша⁈ Если не хватит именно твоей капли силы⁈

Зиновьева вжала голову в плечи.

Губы её побелели. Она прикусила нижнюю до крови. Семён увидел, как выступила тёмная бусина на растрескавшейся от усталости коже.

— Я боюсь, — произнесла она сквозь стиснутые зубы. Семён, я боюсь.

— Ты не одна такая, — отрезал он. — Я тоже. Лена тоже боялась. Все они. Только они шагнули, сейчас я сделаю тоже. ты следом…

— Я… я не могу. Понимаешь? Тело меня не пускает.

— Тогда послушай меня. — Семён шагнул к ней, и в его собственном голосе прорезался металл, какого он никогда раньше у себя не слышал, но, видно, этот металл жил в нём где-то глубоко, ждал момента. — Ты точно сможешь потом жить с этим? С тем, что пятеро пошли, а ты стояла у монитора и смотрела на проклятую изолинию? Ты точно сможешь, Саша, утром прийти в свой центр, в свой рабочий кабинет, и диагностировать чьи-то анализы, зная, что Илья Разумовский, который сделал твою карьеру и твою команду, умер, пока ты стояла рядом и считала его пульс⁈ Ты сможешь с этим жить⁈