Зиновьева не ответила.

У неё тряслись руки.

И Семён понял, что его слова до неё не пробьются. Что страх у неё сидит глубже совести, глубже инстинкта самосохранения. Там, в тех тёмных глубинах, где у каждого человека лежат его самые личные демоны.

Он смотрел на неё ещё секунду. А потом, устало, почти с отвращением произнёс:

— Я был о тебе лучшего мнения, Саша.

И развернулся.

Шагнул к койке широким, решительным шагом, которого сам от себя не ожидал. Обошёл Тарасова, обошёл Веронику, поднырнул под плечо Коровину и положил обе свои ладони прямо на ладони Лены сверху. Накрыв её дрожащие пальцы своими.

Вспышка боли пошла с подушечек в локти, потом в плечи и в грудь. Семёну показалось, что у него одновременно сводит все мышцы сразу, что у него разом высасывают что-то очень важное, что невозможно назвать словами.

Он успел ещё подумать: «Это очень, очень больно», и темнота схлопнулась.

Мгновенно. Без плавного перехода. Как выключатель щёлкнул.

В сознание Семён возвращался через холод.

Холодный был затылок и правая щека. Холодный воздух входил в ноздри. Каждый вдох отдавался острой болью в висках. Во рту стоял густой, плотный металлический вкус, от которого хотелось сплюнуть, и он сплюнул, не открывая глаз на что-то твёрдое и гладкое под щекой.

Кафель.

Он лежит на кафеле. На полу палаты.

Семён с усилием разомкнул веки. Мир поплыл. Сначала размыто, потом чуть ярче. Над головой гудел люминесцентный плафон. Где-то совсем близко, в ухе, пищал монитор. Равномерно, спокойно, ритмично.

Пищал, а не выл.

Пищал.

Пищал!

Семён резко сел. Голова ответила таким взрывом боли, что на секунду он зажмурился и чуть не упал обратно. Но взял себя в руки, сжал зубы, упёрся ладонью в пол и поднялся. Сначала на четвереньки, потом на колени и на ноги. Ноги подогнулись, он схватился за край кровати.

Монитор.

Семён, не отрывая руки от кровати, развернул голову к экрану.

Зелёная на чёрном фоне шла ровной, здоровой синусоидой. Зубец P, комплекс QRS, зубец T. Все на своих местах, все нормальной амплитуды, все с правильной частотой.

«Пульс 85. Давление 110/70. Сатурация 97%.»

Живой.

Илья Разумовский жив.

У Семёна внутри в ответ на эти цифры что-то взорвалось. Не радостью, а той оглушающей волной, которая обрушивается на хирурга в первую секунду после успешной операции, когда пациент задышал сам, и ты понимаешь, что выдержал.

Он оторвал взгляд от монитора и посмотрел на койку.

Илья лежал на спине. Лицо по-прежнему бледное, с тенями в глазницах, но уже не восковое, а живое. Грудь ритмично поднималась и опускалась. Губы едва заметно шевельнулись. На его груди, прямо в центре, между электродами кардиомонитора, сидел Фырк.