— Работай, лекарь, — проскрипел Фырк с груди Ильи. — Дамочка первая. Без неё ты тут и до обеда не справишься.

Семён кивнул и опустился на колени рядом с Ордынской.

Искры у него самого почти не оставалось. Он чувствовал пустоту в центре груди, на том месте, где обычно мягко пульсировал внутренний источник. Но простейшая фельдшерская наука: поднять голову, проверить дыхание, нашатырь под нос. Она работала и без Искры.

Он сбегал к шкафчику, принёс аммиачную ампулу, свернул ватку, открыл. Поднёс к носу Лены.

Ордынская дёрнулась. Резко, всем телом. Закашлялась. Открыла глаза.

Сначала совсем мутные. Потом чуть прояснились. Она посмотрела на Семёна и не узнала. Потом узнала. И первым её вопросом, произнесенным через пересохшие губы, было:

— Фырк? Где Фырк?

— На Илье, — ответил Семён тихо. — Живой. Илья — живой.

Лена закрыла глаза. По виску её покатилась слеза, смешиваясь с засохшей кровью.

— Слава небесам, выдохнула она.

— Лежи, — Семён подложил ей под голову свёрнутый халат, взятый со стула. — Лежи, Лена. Отдохни. Сейчас остальных подниму.

Следующими пришли в себя Коровин и Вероника. Почти одновременно. Старый фельдшер чуть раньше, девушка на минуту позже. Коровин поморщился, потёр лоб, увидел Илью, увидел монитор, Фырка на груди пациента. Молча, тяжело кивнул, будто признавая результат, и с трудом поднялся.

Вероника пришла в себя с криком. Коротким, сиплым — «Илюша!» — и попыталась рвануться к кровати, но Коровин, уже стоявший на ногах, мягко её перехватил.

— Тише, девочка. Живой. Вон монитор, посмотри.

Вероника посмотрела. Пальцы её задрожали на губах.

Вдвоем, шатающиеся, но уже живые Коровин и Вероника принялись помогать Семёну откачивать хирургов.

Тарасов очнулся с матом. Короткий, заковыристый матерный загиб первым вырвался из пересохшего горла. Только потом Глеб разлепил глаза, обвёл палату мутным взглядом, увидел живой монитор и коротко выдохнул.

— Жив, — констатировал он. — Чёрт. А я уж думал…

— Все думали, — сказал Коровин.

Зиновьеву откачивали дольше всех. Она была бледнее прочих. Видимо, прыгнула в канал последней. Взяла на себя то, что взять уже не могла. Семён держал её руку, считал пульс, прикладывал к носу вату с нашатырём, массировал мочки ушей.

Когда Зиновьева открыла глаза, первое, что она сделала: посмотрела на Семёна. Прямо, не отводя взгляда.

Губы её шевельнулись.

— Прости, — беззвучно, одними губами.

Семён помотал головой.

— Ты пошла, — ответил он так же тихо. — Это главное. Прости и ты.

Она кивнула. Медленно, еле-еле.

Команда обессиленная сидела на кафельном полу палаты, прислонившись кто к чему: Ордынская к ножке койки, Вероника к Коровину, Тарасов к стене, Зиновьева к тумбочке с мониторами.