Материальный. Видимый. Крупный бурундук, только шерстка у него вдоль правого бока была подпалена, словно пробежал через огонь. Теперь по серому шла чёрная подпалина с запахом горелого меха. Перьевые крылья висели вдоль тела, почти прозрачные от усталости. Он тяжело и шумно дышал. С отчётливым посвистыванием в ноздрях.

Фырк медленно, с трудом повернул голову и посмотрел на Семёна.

— О, очнулся, — произнёс он. Голос его был хриплым, еле слышным, — Ну что, лекарь, как спалось на полу?

Семён открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Илья, — выдавил он. — Как… как он?

Фырк поднял переднюю лапку и почесал подпалённое ухо. Движение вышло неловким, лапка дрожала.

— Я его нашёл, — произнёс бурундук медленно. — И не нашёл одновременно.

— Это как?

— А вот так. — Фырк опустил лапку. — Мотор завёлся, сам видишь. Сердце стукает, лёгкие сопят, кровь бежит. Двуногий живой. Но живой не до конца, лекарь. Не до конца. Там у него внутри… — бурундук замолчал, будто подбирая слова. — Там у него внутри ещё не всё домой вернулось. Но об этом потом. Приводи остальных в чувство. Они подыхают там на полу, пока ты на меня таращишься.

Семён резко обернулся.

И только тогда увидел картину целиком.

На кафеле, полукругом вокруг койки, лежало пятеро.

Ордынская: ближе всех к кровати, у изголовья, рухнула на спину. Голова её была запрокинута, волосы разметались, а из обеих ноздрей, из угла рта и из уголков глаз засохли тёмные подтёки крови. Лицо белое, губы синие. Грудь еле поднималась.

Вероника: боком, свернувшись в неловкой позе, уткнувшись щекой в пол. Рука её по-прежнему сжимала воздух. Ту точку, где минуту назад был локоть Лены. Лицо, белее простыни. Пальцы подрагивали мелко.

Коровин — сидя, привалившись к ножке койки, тяжёлой своей спиной. Голова запрокинута, глаза закрыты, рот приоткрыт. Тарасов — ничком, тяжелый, неподвижный головой в сторону окна. Кулаки сжаты, как будто он и в обмороке продолжал бороться.

Семён моргнул, не веря глазам. Рядом с Тарасовым, лицом к Ордынской, лежала Зиновьева.

Александра Зиновьева. В белом халате, с растрепавшейся косой, с полубелым-полусерым лицом. Одной рукой она цеплялась за ножку кровати, другой касалась Тарасова за предплечье. Словно в последнюю секунду, перед тем как потерять сознание, успела подключиться к цепи.

Значит, пошла. Шагнула всё-таки. В самую последнюю секунду, когда Семён уже развернулся к ней спиной. Переломила страх, подключилась.

Внутри у Семёна толкнулось что-то горячее.

«Я был о тебе лучшего мнения, Саша», — он вспомнил свои слова, и стало стыдно. Не за сказанное. За то, что был готов списать её со счетов до того, как она приняла решение.