Ордынская у дальнего окна обернулась, поняла без слов и пошла.

Я повернулся к Серебряному.

— Идём.

Серебряный быстро оглядел зал — один долгий взгляд по периметру, как сканер, — и кивнул. Он тронул меня за локоть и повёл назад, мимо буфетной стойки, к служебной ширме у задней стены банкетного зала.

Мы нырнули за ширму.

И зал отрезало.

Это было удивительное ощущение. Только что у меня в ушах стоял сплошной плотный гул из крика, ора, женского визга, баса Шаповалова, голоса Зиновьевой, грохота падающей посуды. Я нырнул за ширму, прошёл два метра и оказался в служебном тамбуре, и Серебряный закрыл за нами тяжёлую двойную дверь с уплотнителем. Гул схлопнулся в бас. Бас схлопнулся в гул. Гул отрезало совсем.

В тамбуре воздух оказался чуть холоднее. Под низким потолком гудели люминесцентные лампы, бросавшие на голые бетонные стены мертвенный сине-зелёный свет.

Мы прошли тамбур и оказались в служебном коридоре.

Стены некрашеные, пол серый промышленный линолеум, потолок ниже на полметра, чем в банкетном зале. Через каждые пять шагов в потолке гудела вентиляционная решётка. Через каждые десять шагов мерцала лампа. Одна из ламп в дальнем конце коридора моргала с неправильной частотой, и от этого мерцания у меня сразу заныло в висках.

Серебряный шёл впереди.

Он держал в правой руке маленький предмет величиной с пуговицу. Артефактный пульсар Канцелярии — я знал такие по описаниям. Пульсар на ладони у Магистра светился ровным тёплым жёлтым, и каждые две секунды по нему пробегала короткая голубая вспышка — это был астральный сканер ближнего радиуса.

Серебряный шёл быстро, почти переходя на бег, но не глядел вперёд. Он смотрел на пульсар. Каждые две секунды — голубая вспышка. Каждые две секунды — Магистр успевал прочитать с пульсара текущий астральный фон в радиусе двадцати метров вокруг нас.

Я шёл следом.

Фырк сидел у меня на плече и был непривычно молчалив. Бурундук обычно в любой нештатной ситуации либо ругал меня, либо комментировал. Сейчас он молчал. Я чувствовал, как у него на лапках напряжены коготки и как он буквально вцепился в плечо моего фрака. Это была хватка маленького зверя, у которого на загривке поднялась шерсть и который ждёт чего-то очень нехорошего.

— Фырк, — мысленно позвал я.

— Двуногий, — ответил он. — Не сейчас. Я слушаю.

— Что слушаешь?

— Воздух. Здесь воздух пахнет неправильно.

Я принюхался. Воздух пах машинным маслом, аммиаком, и чем-то ещё. Лёгкой нотой одеколона. Дорогого мужского одеколона, с верхней нотой бергамота и нижней — кожаной. Не моего одеколона. И не Серебряного.