— Игнатий, — сказал я тихо.

— Идём, — отозвался Серебряный, не оборачиваясь. — Двадцать метров до лифта. Не отставайте.

— Здесь кто-то проходил недавно. Чужой.

Серебряный коротко глянул на пульсар. Голубая вспышка.

— Мой сканер чисто. В радиусе двадцати метров ни одного астрального следа кроме нашего.

— Я не про астрал. Я носом.

Серебряный замедлился на полшага. Посмотрел на меня через плечо.

— Что?

— Одеколон. Мужской, дорогой. Бергамот, кожа. Не наш.

Серебряный остановился.

И в эту секунду я вспомнил.

У Демидова, когда я жал ему руку через перчатку, было что-то едва уловимое. Я тогда не зафиксировал — отвлёкся на холод его кисти, на разговор про дерматит, на лисью улыбку. Но сейчас, в служебном коридоре, у меня в памяти всплыло точно: верхняя нота бергамота. Нижняя — кожа. Старый английский парфюм, дорогой, с восьмидесятых годов.

Демидов прошёл здесь раньше нас.

— Илья Григорьевич, — сказал Серебряный медленно, и голос у него сел до шёпота, — какой у одеколона запах?

— Бергамот. Кожа. Цитрус ушёл, осталась база. Прошёл минут пятнадцать назад, не меньше.

Серебряный замолчал. До него похоже тоже доходило.

Я смотрел ему в спину и видел, как у Магистра Канцелярии Императора, лучшего менталиста Империи, в плечах под фрачным сюртуком напряглись мышцы. Серебряный тяжело сглотнул. Я слышал, как он сглатывает.

— Илья, — сказал он почти беззвучно. — Назад.

— Что?

— Назад. В банкетный зал. Сейчас.

Я повернулся.

И в эту секунду в коридоре погасла одна из ламп. Та самая, которая мерцала в дальнем конце с неправильной частотой. Она погасла без щелчка, без звука, просто перестала светить. Через две секунды погасла вторая. Через две секунды третья. Лампы гасли последовательно от дальнего конца к нам, и в коридоре за моей спиной нарастала темнота, и темнота двигалась.

— Назад! — рявкнул Серебряный. — Бегом!

Поздно.

Передо мной, в трёх метрах впереди по коридору, стояла дверь. Я готов был поклясться, что когда мы свернули в коридор, никакой двери впереди не было. Но сейчас она была. Дубовая, тяжёлая, с медной ручкой, с матовой латунной табличкой посередине, на которой было выгравировано «404».

Серебряный налетел на дверь грудью, попытался свернуть назад, но я уже видел, как в его руке артефактный пульсар погас. Пульсар погас не голубой вспышкой, а медленно — желтый свет на ладони у Магистра посерел. Серебряный остановился. Лицо у него стало совершенно неподвижным.

— Глушилка, — сказал он тихо. — Артефактная. Из старой школы. Я такой не видел двадцать лет.

— Назад? — спросил я.

Я обернулся. За нами в коридоре уже стояла стена темноты. Лампы гасли дальше, и теперь между нами и тамбуром, который вёл в банкетный зал, было метров сорок чёрного коридора. Я не видел, есть ли в этой темноте кто-то живой.