— Чего ж он тогда сам ко мне не приедет? — саркастически уточнил я. — Соскучился — пусть едет. У нас в Муроме гостиницы дешёвые.

Альдо посмотрел на меня с выражением мягкого удивления.

— Странно, что вы не знаете, — произнёс он. — Ваш серебряный товарищ в соседней комнате мог бы вам и рассказать. Григорию Радулову запрещён въезд в Империю. Под страхом смертной казни.

Я помолчал. Под страхом смертной казни — это серьёзная формулировка. Её не раздают за неуплату налогов и не вписывают в дело за бытовое хулиганство. Такой запрет означает, что мой отец сделал достаточно, чтобы Канцелярия Императора, приговорила его к высшей мере, и единственное, что мешало привести приговор в исполнение, — это государственная граница.

И Серебряный мне об этом не сказал.

— Вот как, — произнес я. — Серебряный умолчал.

— Ну, он сам вам расскажет, если сочтет нужным, — Альдо качнул хвостом. — Игнатий Серебряный — человек сложный. Он дозирует информацию, как ваши аптекари дозируют яды: по капле, в нужной последовательности, с учетом индивидуальной переносимости пациента.

Сравнение было настолько точным, что я против воли усмехнулся.

— В общем, собирайте чемоданы, — Альдо поднялся на задние лапы, и тон его снова стал деловым, конкретным. — Через неделю отправляйтесь в Измир. Оттуда — в Эфес, к древним руинам. Там вас встретят.

— Кто встретит? — нахмурился я.

— Наши люди. Узнаете по приезде. У вашего отца целая организация, Илья Разумовский. Но об этом вы узнаете на месте. Берите супругу. Свадебное путешествие — прекрасная легенда, и никто не задаст лишних вопросов молодожёнам.

Я кивнул. Медленно, осознавая, что кивок этот означает согласие на операцию, масштаб которой я не в состоянии оценить из этой гостиничной комнаты, — и что отказаться мне нечем, потому что ставки на кону измеряются жизнями духов по всему миру.

Альдо перевёл серебристый взгляд с моего лица на моё плечо.

— А с тобой, маленький крылан, — произнёс он, и мысленный голос его стал тише и мягче, как становится тише голос анестезиолога, когда он говорит пациенту: «Сейчас немного поспишь», — нам придётся поговорить отдельно. Пойдёшь с нами.

Фырк на моём плече мелко дёрнулся всем телом, как вздрагивает кролик, учуявший лису.

Я накрыл его ладонью.

Жест получился автоматический. Так я накрывал рану марлевой салфеткой в операционной — не думая, на мышечной памяти. Ладонь легла поверх маленького тела бурундука, и я ощутил под пальцами его бешеный пульс. Двести сорок ударов в минуту, может быть, двести шестьдесят. Для бурундука — верхняя граница нормы. Для духа, замаскированного под бурундука, — паника.