Алексей Павлович помолчал, глядя на свои подрагивающие пальцы.

— Я бы его потерял, — произнёс он тихо. — Пока я запечатывал сосуды, лёгкое коллапсировало, и я этого не видел. Я привык полагаться на Искру, а Искра в данном случае была бесполезна.

— Искра справилась с гемостазом, — сказал я. — Без вашей коагуляции он бы потерял ещё триста миллилитров крови, и тогда после декомпрессии мы получили бы геморрагический шок. Вы сделали половину работы.

Алексей Павлович поднял на меня глаза. В лунном свете из вагонного окна его лицо выглядело старше. Под глазами обозначились тени и тонкие черты, которые при улыбке складывались в обаяние, обнажили жёсткую, конструкцию лица мужчины, привыкшего к ответственности и к тяжёлым решениям.

— Половину работы, — повторил он. — Если бы меня учили так же, как вас, — может быть, обе половины.

Проводники подошли с одеялом и подушкой. Мы с Алексеем Павловичем осторожно помогли перенести пациента в ближайшее купе. Я уложил раненого на левый бок, здоровой стороной вниз, чтобы повреждённое лёгкое оставалось сверху и давление на плевральную полость было минимальным. Ника проверила пульс ещё раз, стабилизируется.

— Через час Кутаиси, — напомнила проводница из коридора. Голос у неё перестал дрожать, хотя руки она по-прежнему прятала в карманы фартука, чтобы скрыть тремор. — Телеграмму я уже отправила. Скорая будет ждать на перроне.

Я кивнул. Проводница ушла. Из соседних купе выглядывали пассажиры. Кто-то тревожно, кто-то с обычным человеческим любопытством. Я задвинул дверь купе, где лежал раненый.

— Ника, побудь с ним. Следи за дыханием, если частота упадёт ниже двенадцати, то зови.

Ника кивнула и села на край дивана рядом с пациентом, положив ладонь ему на запястье. Она считала пульс.

Я вышел в коридор.

Алексей Павлович стоял у окна в тамбуре между вагонами, прислонившись плечом стенке перехода, и смотрел в темноту за стеклом. Горы за окном угадывались только по очертанию. Черные провалы в звёздном небе, медленно ползущие, пока поезд набирал ход.

Я подошёл и встал рядом. Между нами было расстояние вытянутой руки, и в этом узком тамбуре мы оказались вдвоём.

— Вам нужна мазь от ожога, — сказал я, кивнув на его предплечье. — Если не обработать, через сутки пойдут волдыри.

Алексей Павлович посмотрел на покрасневшую кожу так, будто заметил ожог впервые.

— У вас и мазь с собой?

— У меня всё с собой. Профессиональная паранойя.

Он усмехнулся, и в этой усмешке лисьей геометрии не было. Просто усмешка уставшего человека, которого отпустило напряжение.

Я подождал, пока усмешка сойдёт с его лица, выдержал ещё секунду и заговорил.