— Какая ещё легенда, — пробормотал он, не глядя мне в глаза. — Я лекарь. Ну, подмастерье. Просто еду. Родственники в Эрзуруме заболели, решил навестить, помочь…

Он говорил это так, словно зачитывал вслух чужую записку, но каждое слово выходило на полтона выше предыдущего. Я посмотрел на Гурама.

Тифлисский хирург стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и протирал руки салфеткой. Движения были неторопливы и тщательные, каждый палец от протирал по отдельности. Заметив мой взгляд, он пожал плечами.

— А мне предложили место в частной клинике, — сказал Гурам, и акцент у него зазвучал нарочито небрежно. — Еду на собеседование. Обычное дело.

Обычное дело. Хирург из Тифлиса, ночью бросающийся через три вагона на крик незнакомой проводницы, имея при себе полевой саквояж с диагностическим артефактом, едет на собеседование в частную клинику. И подмастерье из Ростова, который отработанным жестом стабилизирует шею пострадавшему, навещает заболевших родственников в Эрзуруме.

Они врали с одинаковой степенью убедительности, а именно, с нулевой. Константин потел и мял пуговицу. Гурам старательно разыгрывал равнодушие и переигрывал. Оба знали, что их легенды рассыпаются, и оба продолжали за них держаться.

Алексей Павлович стоял чуть в стороне. Лицо у него было задумчивым и он молчал, и это молчание было красноречивее любого ответа. Он-то знал, что его собственная легенда уже час назад сгорела, когда он закатал рукава и бросился к раненому.

— Ладно, — сказал я.

Спорить с ними было бессмысленно. Я мог давить, расспрашивать, ловить на противоречиях, но прямо сейчас в коридоре на полу сохла чужая кровь, в соседнем вагоне мальчик с рассечённым лбом засыпал на руках у матери, а где-то в хвосте состава, судя по тому, что рассказывала проводница, были ещё пострадавшие, оставшиеся без осмотра.

Допрос подождёт, а вот пострадавшие вряд ли.

Из дальнего конца коридора появился проводник нашего вагона. Он шёл быстро, промокая лоб форменным платком. Увидев четверых мужчин, стоявших над кровавым пятном на ковровой дорожке, он сбил шаг, оглядел нас, вытянулся и заговорил:

— Уважаемые господа, не волнуйтесь. Диверсии нет. На путях был завал, машинист еле успел по тормозам дать. Его быстро разобрали. Но если бы не затормозили, поезд пошел бы под откос.

Завал, двести пассажиров дипломатического экспресса, секретная миссия Канцелярии Императора, трое менталистов за стенкой, защитные артефакты на запястьях — и всё это посреди кавказского перевала из-за груды камней.

— Кто-нибудь пострадал в других вагонах? — спросил я проводника.