Она кивнула и прижала сына крепче.

На станции в Кутаиси мы простояли семь минут.

Перрон был тёмным и пустым, если не считать одинокого жандарма с фонарём и кареты скорой помощи, вызванной телеграммой. Я спустился из вагона и передал пациента с пневмотораксом местному хирургу, немолодому грузину с крепкими руками. Он выслушал мой рапорт, осмотрел повязку, проверил иглу и кивнул с удовлетворением.

— Хорошая работа, — сказал он по-русски с мягким акцентом. — Поедем в больницу, дренаж поставим. Жить будет.

Алексей Павлович стоял у подножки вагона и смотрел на удаляющуюся карету скорой. Он выглядел измотанным, и красное пятно искрового ожога на предплечье набухло и начинало лосниться. Ему нужна была мазь, и я собирался напомнить об этом, но поезд дал свисток, и проводник замахал рукой с перрона.

Мы вернулись в вагон.

В коридоре у входа в вагон-ресторан уже стояли Гурам и Константин. Ростовский подмастерье выглядел так, словно пробежал три километра по пересеченной местности: рубашка вылезла из-под жилета, на лбу пот, и в руках он держал чей-то детский ботинок, который, видимо, забыл вернуть в процессе обхода. Гурам, напротив, выглядел, будто только что вышел после планового дежурства, жилет застегнут, только на скулах проступил лёгкий румянец от быстрой ходьбы.

— Женщина в третьем вагоне, — заговорил Гурам, едва увидев меня. — Ушиб поясничного отдела, без неврологической симптоматики. Консервативно. Гипертоник в пятом. Давление я сбил, дал ему магнезию из своих запасов, полежит до утра. Больше ничего серьёзного.

— В хвосте тоже тихо, — добавил Константин, убирая детский ботинок в карман жилета, словно забыв, что он у него в руке. — Разбитые носы, пара синяков, одна бабушка с приступом стенокардии, но у неё свои таблетки, я проконтролировал приём и пульс. Стабильна.

Я кивнул.

Четверо лекарей в ночном коридоре экспресса, с чужой кровью на рукавах и ботинком в кармане, только что обошли двенадцать вагонов и стабилизировали всех пострадавших от торможения, вызванного отарой овец на перевале.

Абсурд, если подумать. Но я давно перестал удивляться тому, в каких декорациях приходится оказывать помощь.

Мне нужно было понять, кто они, зачем здесь и кто их послал. Допрос в коридоре не годился, это слишком формально, жёстко, все начнут обороняться. А вот усталые люди за рюмкой коньяка после общего стресса говорят иначе. Язык развязывается, контроль слабеет, и детали, спрятанные в трезвом состоянии за легендой, начинают просачиваться через паузы, жесты и мелочи, ускользающие от контроля уставшего мозга.