Мы привели себя в порядок и вышли в коридор. Утренний состав жил привычной дорожной жизнью. За дверями купе звенела посуда, в конце вагона проводник разносил чай на латунном подносе, и запах свежих булочек тянулся из вагона-ресторана, перебивая стойкий привкус угольного дыма.

У двери ресторана я придержал Нику за локоть.

— Они будут за столиком, — сказал я тихо. — Все трое. Веди себя спокойно, слушай и запоминай.

— Я медик, Илюша, — ответила она. — Я всегда слушаю и запоминаю.

В ресторане публика была утренняя, немногочисленная: пожилая пара у окна, молодой человек с газетой, двое военных в дальнем углу.

За круглым столом у левого окна сидели Гурам и Константин.

Гурам выглядел так, словно проспал десять часов и принял холодный душ. Константин, напротив, выглядел измятым, под глазами лежали тени и перед ним на столе рядом с тарелкой каши лежал раскрытый блокнот с какими-то записями.

Алексей Павлович появился минутой позже. Он вёл под руку Марину. Мы расселись. Шесть человек за круглым столом. Официант принял заказ и ушёл, и на несколько секунд за столом воцарилось молчание.

— Хороший коньяк был вчера, — сказал Константин, разбивая тишину. — Грузинский?

— Кахетинский, — уточнил Гурам. — Из Телави. Пятилетний.

Они обменивались фразами, и каждая фраза была о погоде, о еде, о качестве бинтов в тифлисских аптеках, о том, что горный воздух сушит кожу, и каждая фраза была пустой оболочкой, прикрывающей то, о чём все хотели, но не решались говорить. Ника и Марина обсуждали шёлковые платки, и их разговор тоже был прикрытием. Ника ловила каждое слово за соседним столиком. Официант принёс кашу, чай и корзинку с хлебом. Я ел и смотрел поверх тарелки.

В дальнем углу ресторана, за столиком у двери в буфетную, сидел тот же менталист. Перед ним стояла чашка чая и лежала та же газета, что и ночью, раскрытая на той же странице. Он не ел. Он смотрел на наш стол, и на этот раз он не прятался за заголовками.

Наши взгляды встретились.

Менталист приподнял подбородок. Движение было едва заметным, но я его прочитал: он хотел говорить. Его глаза скользнули к двери тамбура в конце вагона и вернулись ко мне.

Я промокнул губы салфеткой.

— Простите, — сказал я, отодвигая стул. — Выйду на минуту.

Ника посмотрела на меня, и в глазах у неё мелькнул вопрос, но она не стала его задавать. Она видела менталиста, она понимала.

Я прошёл через ресторан, миновал буфетную стойку и толкнул тяжёлую дверь тамбура. За дверью загудел ветер. Межвагонный переход был холодным и продувался насквозь, и горный воздух ударил в лицо. Площадки переходов ходили под ногами, и в щели между вагонами мелькали шпалы.