— Работал, — поправил он, и верхняя губа на долю секунды дрогнула. — Военный госпиталь при Тифлисском гарнизоне. Двенадцать лет полевой хирургии. Три кампании. Но это в прошлом.

— Ушли?

— Ушли меня, — сказал Гурам и замолчал.

Константин налил себе третью рюмку и выпил залпом. Алексей Павлович по-прежнему не пил.— А вы, Алексей Павлович, — я перевёл взгляд на соседа, — когда именно перестали быть коммерсантом?

Алексей Павлович посмотрел на меня. Уголок его рта, еле заметно дёрнулся вниз и я узнал это движение: так прикидывают, рассказать правду или продолжать утверждать, что «всё нормально».

— Я не перестал, — ответил он. — Я никогда им не был. Но, Илья Григорьевич, давайте этот разговор отложим до утра. Я обещаю вам ответить на все вопросы. Утром. Когда все мы выспимся и перестанем подозревать друг друга в заговоре.

Это была честная просьба. Усталость на его лице, ожог на предплечье, то, как он сегодня ночью коагулировал межрёберные вены раненому пассажиру, всё это было подлинным. Заговорщики так не работают. Они не прижигают чужие сосуды до искровых ожогов на собственных руках.

— До утра, — согласился я.

Константин зевнул и прикрыл рот ладонью.

— Простите, — пробормотал он. — Адреналин кончился.

Гурам поднялся, застегнул верхнюю пуговицу жилета и коротко наклонил голову.

— Спокойной ночи, коллеги, — сказал он. — Утром в ресторане, за завтраком?

— За завтраком, — подтвердил я.

Они разошлись. Константин побрёл к хвостовым вагонам, шаркая подошвами по ковровой дорожке. Гурам пошёл в противоположную сторону, и походка у него снова стала пружинистой, саквояж покачивался в такт шагам. Алексей Павлович задержался у дверей, посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал что-то, чему не мог пока подобрать клинического определения.

— Мазь от ожога, — напомнил я.

— Да, — он кивнул. — Спасибо.

Мы пошли по коридору к нашим купе. У двери Алексей Павлович остановился.

— Илья Григорьевич, — сказал он тихо, и голос его звучал сухо, начисто лишённый привычного обаяния. — Вы правильно считаете. Нас в этом поезде слишком много. И это не совпадение.

Он открыл дверь своего купе и вошёл. Щёлкнул замок.

Уснул я только под утро, потому что долго ворочался. Такое количество лекарей никак не мог себе объяснить.

Разбудила Ника, тронув меня за плечо. За окном стояло серое кавказское утро, горы проступали сквозь молочную дымку, и косой свет из-за перевала бил в стекло.

— Семь тридцать, — сказала Ника. — Ты обещал завтрак в ресторане.

Я сел на диване и потёр лицо. Сон был коротким и полным обрывков: Фырк на плече, лисья улыбка Демидова, хрустальные бокалы на банкетном столе, и поверх всего этого, отара овец, перегородившая железнодорожное полотно, как живая баррикада.