— Всё нормально. — «Напугать» — не совсем то слово, которое я бы подобрала: скорее «неприятно» или «чересчур близко», но ладно, пусть будет так.
— Мы ищем утешения друг в друге. Я нечасто бываю одна. Большую часть жизни я вообще не была одна. — Хелен посмотрела через моё плечо туда, откуда мы пришли. — А теперь… всё меняется.
— Мне жаль. — Там, где она прижималась ко мне, осталось тёплое пятно. В других обстоятельствах такая близость была бы даже приятной — скажем, будь она моей родственницей. Я хотела поступить правильно, даже если это ощущалось странно. Я потянулась к её руке и ободряюще похлопала. Не знала, как ещё помочь.
Она накрыла мою ладонь своей, потянула вниз и слабо улыбнулась.
— Просто подержи меня за руку, ладно?
С этим я могла справиться.
— Ладно.
***
Мы шли, держась за руки, словно школьницы, в сторону кафетерия. Он был закрыт, но рядом стояли автоматы. Я постояла рядом с Хелен, пока она заказывала кофе, и мы вместе смотрели, как машина наливает напиток.
— Когда ты ребёнок, взрослые рассказывают тебе притчи про луну, — сказала она.
— Какие, например?
— Например, что луна всё видит, всё знает, всё исцеляет. Взрослые говорят то, что им удобно, — произнесла она так, будто сама к ним уже не относилась. — До сегодняшнего вечера я всегда думала, что последнее правда. У меня никогда не было такой раны, которую не могла бы коснуться луна. Но не нужно быть волчицей, чтобы почувствовать запах смерти, который теперь исходит от отца.
Я пока ничего не чувствовала — всё-таки нюх у неё куда острее, чем у меня.
— Мы называем это некрозом.
— Как вообще потом этот запах из носа выветрить?
— В больнице полно неприятных запахов. Привыкаешь, — соврала я.
На деле люди придумывали разные уловки: кто-то мазал изнутри маску зубной пастой, кто-то старался дышать ртом, а не носом. Мы научились мыть ноги бездомным с пеной для бритья, чтобы хоть немного сбить вонь, или расставлять в отдельных палатах баночки с гвоздичным маслом — наверху, где их не найдут пациенты, склонные к алкоголизму, пока не протрезвеют настолько, чтобы сообразить, что это пить нельзя. Но некроз был хуже всего. От него не было спасения, кроме обработки раны или ампутации. Его запах напоминал холодильник, набитый уже начавшим гнить мясом, который несколько дней продержали на солнце в июне. Он въедался в ноздри и не исчезал, даже когда ты уходил. К некрозу не привыкаешь — от него просто стараешься держаться как можно дальше и убираться оттуда как можно быстрее.
Даже страшно было представить, каково ей с её сверхчувствительным обонянием ходить по коридорам больницы: мимо пьяных, пришедших в собственной грязи, мимо посетителей, от которых разит дезодорантом и духами, мимо свежевымытых полов, пахнущих хлоркой…