Он очень медленно встал с кровати. Отошел к окну. Постоял спиной. Я уже пожалела. Господи. Ну что я делаю? Но было поздно.
Он обернулся только через несколько секунд.
— Хочешь правду? — спросил тихо.
Я кивнула.
— Мне не все равно настолько, что иногда хочется разбить что-нибудь о стену. Мне не все равно настолько, что я каждый день просыпаюсь с первой мыслью: внутри тебя растет ребенок, и, скорее всего, он не мой. Мне не все равно настолько, что, когда ты морщишься от тошноты, я рад, что могу помочь, и в ту же секунду ненавижу себя за то, что где-то внутри мелькает: "а если бы это был мой?" Этого тебе достаточно?
У меня пропал голос. Он сделал шаг ближе.
— Я не спокойный, Мира. Я просто выбрал не скидывать свою боль на тебя. Потому что тебе сейчас тяжелее. Но если тебе так будет легче — давай. Я могу и орать. Могу ревновать к факту его отцовства. Могу ударить кулаком в шкаф. Только чем тебе это поможет?
Я уже плакала. Тихо. Стыдно. Потому что он снова оказался прав, а я просто искала хоть куда-то сбросить собственный ужас.
— Прости, — прошептала я.
Он закрыл глаза.
— Я устал слышать от тебя это слово.
— А что мне говорить?
— Правду.
— Какую?
Он подошел вплотную. Наклонился. Уперся лбом мне в лоб.
— Что тебе страшно. Что ты злишься. Что тебе хочется, чтобы отец этого ребенка был я. Что тебе больно оттого, что это, скорее всего, не так. Что ты хочешь, чтобы я был сильным, но не бесчувственным. Вот это. А не "прости".
Я разрыдалась уже по-настоящему. Потому что именно это и была правда. Вся. До последней жилки.
---
Глава 77
Глава 77
После той ночи между нами будто что-то окончательно выровнялось. Не стало легче. Нет. Просто мы перестали играть в удобных. Я — в благодарную женщину, которая должна бесконечно восхищаться тем, какой он благородный. Он — в мужчину, который все выдержит без единого надлома. Мы оба наконец признали: нам больно. Очень. По-разному. Но больно. И именно от этого стало как-то честнее дышать.
Утром он принес мне чай в постель. Сел рядом. Молча. Потом сказал:
— Если еще раз захочешь меня ударить за "слишком спокойного", предупреди заранее. Я подушку подложу.
Я фыркнула сквозь остатки слез.
— Дурак.
— Зато твой.
— Самодовольный.
— Ага.
Пауза. Потом я осторожно спросила:
— Ты не обиделся?
Он поднял бровь.
— Конечно, обиделся. Я вообще ранимый, как ромашка. Просто не люблю затягивать в себе всякую дрянь, если можно проговорить и пойти дальше.
И снова — эта его мужская простота в важных местах. Без психологического театра. Без "ты разрушила мое доверие". Просто: да, больно было. Но идем дальше.