Вера Николаевна медленно подняла глаза на старлея. В ее взгляде не осталось ни капли прежней обиды за дневную перепалку в машине — в нем читалось потрясение пополам с безоговорочным признанием правоты напарника. Если бы не Платонов, балерина сегодня ночью вполне могла оказаться на очередной парковой скамейке.
— Читайте, — тихо произнес Алексей, пододвигая карточки ближе к лампе.
Шестакова взяла из футляра тяжелую круглую лупу в медной оправе, склонилась над текстом, и ее дыхание замерло. Она вчитывалась в фиолетовые строчки медленно, словно пробуя на вкус каждую завитушку и каждый нажим стального пера.
— Невероятно… — заговорила девушка минут через пять, не отрывая взгляда от увеличительного стекла. Ее голос звучал отрешенно, почти благоговейно, как у археолога, нашедшего клинописную табличку древнего царства. — Поглядите на наклон букв, Платонов. Ровно семьдесят градусов, ни минутой больше, ни минутой меньше. В советской школе чистописания тридцатых годов такой угол не ставили, там писали с меньшим наклоном, округло, без разрывов между связками.
Вера повернула лупу, разглядывая заглавную букву «Ж» в первом слове:
— А теперь обратите внимание на петли. Широкие, каплевидные росчерки с уходом влево под нижнюю линейку строки. Так учили писать только в Санкт-Петербургском учебном округе в самом начале века. Это канонический академический шрифт гравера Сапожникова, утвержденный Министерством народного просвещения Российской империи в тысяча девятьсот девятом году для мужских классических гимназий. Причем не провинциальных, а столичных — Императорской Николаевской Царскосельской гимназии или знаменитой Пятой гимназии на Аларчином мосту.
— Чего-чего? — опешил Громов, вытягивая шею через стол. — Каких еще гимназий? Верочка, вы по этим закорючкам можете адрес конторы назвать, где его грамоте учили?
— Не адрес, Громов, а школу, — терпеливо, с профессорской дотошностью пояснила Шестакова, слегка оживившись. — Мой отец оканчивал Третью петербургскую гимназию в четырнадцатом году. У него в кабинете до сих пор лежат рукописные конспекты по анатомии. Рука ставилась годами: розгами по пальцам били, если перо давало кляксу или нажим на согласных выходил неравномерным. Посмотрите на букву «ять» — автор машинально делает длинную горизонтальную перекладину над гласными, хотя пишет по новой советской орфографии без твердых знаков на конце. Этот человек привык писать на дореволюционном бристольском картоне пером «Рондо» номер два. Ему сейчас не меньше пятидесяти двух — пятидесяти пяти лет. И детство его прошло в аристократическом Петербурге среди гувернанток и латинских штудий.