Вера Шестакова шла третьей. Она дышала часто, мелко, придерживая полы драпового пальто обеими руками, и в каждом ее движении сквозило предельное внутреннее напряжение. На ступенях черного хода особняка, засыпанных свежим нетронутым снегом, следовательница остановилась, схватив Алексея за рукав шинели:
— Платонов, постойте… Вы отдаете себе отчет, что мы сейчас делаем?
— Отдаю, Вера Николаевна, — не оборачиваясь, тихо отозвался сыщик. — Мы входим в логово зверя.
— Это проникновение в жилище члена-корреспондента Академии наук без ордера на обыск и санкции прокурора города, — зашептала она, и в ее голосе прорезалась знакомая процессуальная паника. — Если внутри ничего нет, если Заславский вернется с прогулки и застанет нас с оружием в руках… это трибунал, Платонов. Десять лет без права переписки за бандитизм и служебный подлог. Крид нас не вытащит.
Алексей повернулся, мягко высвободил рукав и накрыл ее озябшие пальцы своей теплой ладонью:
— Ордер тебе выпишет тот, кто завтра утром найдет в сугробе еще один труп с отрезанной косой. Мы зашли слишком далеко, Вера. Если мы отступим сейчас из-за бумажки — кровь балерин навсегда останется на твоих погонах. Доверься мне.
Шестакова судорожно вздохнула, посмотрела в холодные, спокойные глаза старлея и медленно опустила руку:
— Господи, помоги нам… Ломайте, Громов.
Костя дважды просить себя не заставил. Выудив из нагрудного кармана две тонкие стальные спицы от трофейного немецкого велосипеда, капитан присел на корточки перед массивной дубовой дверью черного хода. Сухо щелкнул металл, в замочной скважине что-то скрипнуло, провернулось с влажным масляным вздохом, и тяжелая створка бесшумно отошла внутрь, обдав сыщиков запахом политуры, лежалых книг и сырого подвального холода.
Внутри особняка стояла мертвая, неестественная тишина, нарушаемая лишь размеренным, низким боем напольных часов откуда-то из глубины анфилады комнат.
Платонов включил переносной фонарь, прикрыв линзу шерстяным шарфом, чтобы оставить лишь узкий, тусклый луч света. Они оказались в просторной людской, переходившей в лабиринт коридоров первого этажа. Особняк дышал застывшим, законсервированным дореволюционным великолепием. Высокие лепные потолки с потемневшей позолотой, наборный дубовый паркет, глухие дубовые двери с бронзовыми ручками в виде львиных морд. На стенах темнели масляные полотна в тяжелых багетах — суровые портреты медиков в мундирах с андреевскими лентами, гравюры с латинскими подписями и анатомические таблицы середины прошлого века.
Никакого признака советского быта. Ни радиоточки, ни переходящих вымпелов, ни портретов вождей. Здесь застыл петроградский тысяча девятьсот тринадцатый год, бережно укрытый толстыми стенами от революций, войн и пятилеток.