Дом Майи оказался солидной сталинской постройкой с высокими полукруглыми окнами и массивным гранитным порталом.
— Ну вот и добрались в целости и сохранности, — сказал Алексей, останавливаясь у тяжелой дубовой двери подъезда. — Ноги целы, нос почти отогрелся. Марш в постель, а маэстро своему завтра передайте: если будет придираться, МУР проверит его репертуар на предмет вредительства социалистической хореографии.
Девушка тихо рассмеялась, поправила выбившуюся из-под платка прядь волос и вдруг внимательно посмотрела на забинтованный висок спутника:
— Знаете что, Алексей… Вы меня спасли от верной простуды, а сами бледный как полотно. У меня на кухне есть настоящий цейлонский чай и свежие маковые баранки, которые тетка вчера с Тишинского рынка привезла. Если не побрезгуете скромным актерским бытом — поднимайтесь на четвертый этаж. Согреетесь перед дальней дорогой.
— От такого предложения даже устав уголовного розыска отказываться запрещает, — с искренней радостью отозвался сыщик.
Квартира балерины оказалась уютной угловой комнатой в бывшей профессорской коммуналке, где соседи сейчас спали глубоким богатырским сном. В воздухе витал запах сушеной лаванды, канифоли для пуантов и старых переплетов. Вдоль стены выстроились стеллажи с нотами и театральными программками, а на круглом столе под вышитой шелковой скатертью дремал пузатый медный чайник.
Пока Майя хозяйничала у крошечной керосинки, сменив тесные туфли на мягкие войлочные тапочки, Алексей с удовольствием опустился в глубокое вольтеровское кресло. Тепло маленькой кухни действовало умиротворяюще, окончательно примиряя с ноющей болью в боку.
Вскоре на столе появились две тонкие фарфоровые чашки с золотой каемкой, наполненные янтарным, пахнущим сухофруктами кипятком, стеклянная розетка с прозрачным липовым медом и целая связка пухлых, щедро усыпанных черным маком хрустящих баранок.
— Угощайтесь, товарищ старший лейтенант, — с легким лукавством произнесла хозяйка, пододвигая чашку. — Баранки свежие, сегодняшние. Хрустят так, что на сцене за километр слышно было бы.
Чай оказался обжигающим, крепким и удивительно ароматным, смывающим остатки госпитальной горечи и ночной сырости. Они сидели у темного окна, негромко переговаривались о пустяках, грызли сладковатые баранки и наблюдали, как за стеклом медленно отступает глухая черная ночь. В этом простом домашнем чаепитии не было никакой фальши или скрытого подтекста — лишь чистая, светлая человеческая благодарность и редкое душевное спокойствие, которого обоим так отчаянно не хватало в их крутых служебных буднях.