Вера взяла двумя пальчиками маленькую круглую конфетку, отправила в рот и покачала головой, посмеиваясь:
— Чудеса в решете. Старший лейтенант МУРа Платонов угощает следователя прокуратуры леденцами вместо того, чтобы дымить «Беломором» в форточку и травить фронтовые байки. Костя Громов, если увидит, решит, что вас контузило повторно. Он-то в дежурке небось уже полпачки махорки извел, рассказывая молодым операм, как он лично выбивал скальпель из рук академика.
— Косте можно, у него натура широкая, разведывательная, — улыбнулся Алексей. — Ему без подвига и жизнь не в радость. А я, знаете ли, Вера Николаевна, сегодня душой отдыхаю. Никто в тебя стрелять не пытается, с ножом не бросается, по сугробам в три часа ночи бегать не надо. Сиди себе, перекладывай бумажки в компании красивой и умной женщины… О чем еще мечтать советскому милиционеру в канун всенародного праздника?
Шестакова на секунду замерла, кончик ее уха тронул предательский румянец, но она тут же сдернула с лица смущение, привычно прикрывшись процессуальной строгостью:
— Ого, старший лейтенант перешел к прямому нарушению субординации и неуставным комплиментам? Смотрите, Платонов, внесу ваше замечание в особый протокол за попытку оказания психологического давления на надзорный орган.
— Вносите, гражданка прокурор, — Алексей подался чуть вперед, опершись здоровой рукой о стол. — Вину признаю полностью, чистосердечно раскаиваюсь и готов понести наказание в виде внеочередного заваривания чая. Где у вас тут казенный кипяток добывают?
— Направо по коридору у тети Маши в кубовой, — Вера с улыбкой достала из нижнего ящика стола две фарфоровые кружки с синими васильками и маленькую жестяную баночку из-под чая «со слоном». — Только кружки сполосните как следует. А то там до вас заседали товарищи из отдела по борьбе с хищениями, от них вечно чесночной колбасой пахнет на весь этаж.
Через десять минут на столе уже исходили густым, терпким паром две кружки темно-янтарного настоя. К чаю Вера торжественно извлекла из сумочки бумажный кулек с сухими ванильными сушками.
Они пили чай вприкуску, глядя на заснеженную Неглинную за стеклом, и говорили обо всем подряд — легко, тепло и без тени той отчужденности, что стояла между ними во время ночных поисков.
Вера рассказывала про своего отца — чудаковатого академика-ботаника, который до сих пор вздыхал по дореволюционным гербариям и искренне расстраивался, когда дочка вместо кафедры биологии ушла на юридический факультет МГУ. Алексей, аккуратно лавируя между реалиями своего странного послевоенного существования и памятью человека из будущего, вспоминал смешные случаи из жизни гарнизонов, рассуждал о том, как изменится Москва через десять-двадцать лет, и с искренним удовольствием слушал ее звонкий, грудной смех.