— Виктор Иваныч! Батя, живой!
Бабы у колонки мгновенно замолчали, словно им перекрыли краны, торопливо подобрали подолы и вразнобой, с робкой бабьей суетливостью закивали:
— Здравствуйте, товарищ Крид… Доброго здоровьичка, Виктор Иванович…
Крид даже шага не сбавил, лишь коротко тронул двумя пальцами козырек восьмиклинки и глянул на инвалида:
— Здорово, Прохор. Керосином по дворам не спекулируешь больше?
— Ни в жисть, Иваныч! — истово перекрестился инвалид широким крестом, сверкнув золотой фиксой. — Как ты в сорок восьмом велел на артель щетки вязать пойти, так и сижу на штамповке, честное партийное слово! Ребята вчерась с Марьиной говорили, тебя вроде ранило тяжело под Снегирями? Мы ж тут свечки за тебя в церкви ставили, даром что беспартийные!
— Рано меня отпевать, Прохор. Живи спокойно. Сыну скажи, чтоб в техникум документы подавал, хватит ему по чердакам голубей гонять.
Они пошли дальше, а Платонов лишь удивленно покосился на своего начальника. Чтобы марьинорощинская шантрапа и базарные спекулянты так встречали начальника убойного отдела МУРа, которого в уголовном мире звали «Седым медведем», в голове сыщика укладывалось с трудом.
У кирпичного глухого забора бывшей чаеразвесочной фабрики дорогу им перегородили трое парней. На вид — чистые урchannel: кепки-малокозырки на затылках, хромовые сапоги гармошкой, шелковые белые шарфики под распахнутыми драповыми пальтишками и тяжелые, наглые физиономии молодых блатных, уверенных в собственной безнаказанности. Старший из них, долговязый парень с кривым шрамом через губу, лениво сплюнул сквозь зубы под ноги Алексею и полез в карман за финкой.
— Эй, дяди, закурить не…
Договорить парень не успел. Взгляд его скользнул по неторопливо надвигающейся фигуре Крида, наткнулся на светлые, неподвижные глаза майора, и вся блатная спесь слетела с парня за долю секунды, будто ее смыло ледяной водой из брандспойта. Челюсть парня отвисла, рука в кармане судорожно дернулась и замерла, а двое дружков за его спиной моментально вжали головы в плечи и попятились к забору.
— Чего замолчал, Гусь? — негромко спросил Крид, остановившись в полушаге от долговязого. Голос майора звучал не сердито, а скорее устало, как у отца, заставшего непутевого недоросля за мелкой шкодой. — Доставай железо, раз руку в карман сунул. Поглядим, чему тебя дядька в лагере под Котласом научил.
Гусь побледнел так, что оспенные крапины на его носу посинели. Он торопливо выдернул пустые руки из карманов, прижал их к груди и согнулся в угодливом полупоклоне:
— Виктор Иваныч… Бес попутал, Христом богом клянусь, не признал со спины! Думал, спекулянты с Тишинки за угол свернули! Какое железо, вы что, гражданин начальник! Я ж чистый, как слеза комсомолки, на мебельной фабрике второй месяц ящики сколачиваю!