— Знаю я твои ящики, — Крид смерил парня тяжелым взглядом, от которого тот едва не осел в сугроб. — Скажи Косому и всей вашей шелупони у Стрелецких бань: если на праздники хоть один карман в трамвае дернут или у бабы кошелку срежут — лично приду. И разговаривать в кабинете не стану. Сразу за Сущевский вал в овраг выведу и руки переломаю в трех местах. Усек?
— Все до капли понял, Виктор Иваныч! — зачастил Гусь, пятясь задом и дергая дружков за рукава. — Никакого криминала, тише воды будем сидеть, салют в форточку смотреть! Здоровья вам, батя!
Шпана растворилась в темном проходном дворе так стремительно, словно их ветром сдуло.
— Ловко вы их, — не удержался Платонов, вынимая спичку изо рта. — Вроде и ксиву не доставали, и голоса не повысили, а у них поджилки трясутся сильнее, чем перед расстрельной командой.
— В Роще, Леха, бумага с гербом мало чего стоит, — отозвался Крид, сворачивая в кривой переулок между покосившимися деревянными бараками. — Здесь люди битые, пуганые, им статьи кодекса до лампочки. Здесь только силу помнят и слово. Если пообещал вора закопать и закопал — уважают. А если пообещал невиновного из петли вытащить и вытащил вопреки всему главку — будут помнить до гробовой доски. Я этот район двадцать лет топчу, с тридцать первого года, когда тут еще с обрезами средь бела дня гуляли. Каждый камень знаю, и меня каждая собака знает.
В глубине тупика, за высоким забором из потемневшего горбыля, притаился старый бревенчатый флигель с резными наличниками — остаток богатой купеческой усадьбы, чудом уцелевший среди рабочего хлама. На крыльце сидел седой, абсолютно белый старик в поношенном ватном поддевке и валенках с галошами, крошивший сухой хлеб десятку голубей.
Увидев гостей, старик неторопливо поднялся, оперся на суковатую палку и приподнял потертую бархатную ермолку:
— Мир дому вашему, Виктор Иванович. Давно не заглядывали. Чайку испьете? У меня сегодня брусничный лист заварен, из вологодских посылок.
— Здравствуй, Соломон Маркович, — Крид пожал сухонькую старческую руку с неожиданной мягкостью. — Чай пить недосуг, дело есть на две затяжки. Познакомься: Платонов Алексей, мой старший опер. Человек надежный, порох нюхал.
Старик окинул Платонова цепким, молодым взглядом из-под кустистых седых бровей, задержался на перевязанной руке и уважительно кивнул:
— Слышал, слышал. На Знаменке много шума было, до наших трущоб эхо докатилось. Редкой породы хищник был, дай бог памяти, в Петербурге до германской войны похожий случай на Фонтанке разбирали… Ну, проходите в сени, на ветру стоять старым костям не годится.