Они вышли на улицу. Мороз крепчал, небо над крышами бараков начало очищаться, приобретая прозрачный, стеклянный синий цвет.
Платонов шел рядом с командиром, и чувство растерянности в его душе сменилось глубоким, почти благоговейным пониманием. Этот огромный, неразговорчивый человек с белыми волосами держал в кулаке не просто убойный отдел Петровки — он держал баланс всего огромного, темного и страшного города. Для воров он был неотвратимой карой, для бродяг и забытых стариков — последней защитой, а для начальства вроде Дронова — опасной, несокрушимой скалой, о которую разбивались любые кабинетные интриги.
— Ну что, Платонов, — вдруг негромко усмехнулся Крид, покосившись на напарника из-под козырька кепки. — Насмотрелся на марьинорощинский балет? Думал, мы тут только из наганов палить умеем да протоколы строчить?
— Честно говоря, товарищ майор, не ожидал, — признался Алексей, снова доставая из кармана сухую спичку и зажимая ее в зубах. — Думал, в этих трущобах советская власть только до заката действует, а дальше закон тайги. А тут… вас боятся больше, чем комендантского часа, но при этом кланяются, как родному.
— Власть, Леха, она не в кобуре и не в погонах живет, — Крид остановился у перекрестка, оглядывая заснеженные крыши Рощи. — Власть — она в правде. Если ты закон под себя гнешь или ради галочки невиновного под топор подводишь — ты для них пес шелудивый, даже если на плечах генеральские звезды. А если ты стоишь прямо и волка от овцы отличаешь — тебя и в аду уважать будут. Запомни это, опер. Тебе после меня этот отдел держать придется.
Платонов вздрогнул, повернув голову к майору:
— Почему мне, Виктор Иванович? Вы вроде на пенсию не собираетесь.
Крид промолчал. Он лишь глубже засунул руки в карманы своего драпового пальто, посмотрел на поднимающееся над Москвой бледное солнце и медленно зашагал вперед, взметая легкую снежную пыль фетровыми ботами.
— Время такое, Алексей. Время крутое идет. Но пока мы здесь — город будет спать спокойно. Пошли к вокзалу, пора ребят на Каланчевку поднимать. Ростовские гости заждались нашего приема.
На стрелочном посту у Каланчевской товарной станции пахло жженым углем, мокрым брезентом и казенным сургучом. Дежурный железнодорожник в засаленном ватнике, едва Крид молча показал из ладони красную книжку с гербом, без лишних расспросов уступил майору тяжелый настенный аппарат с круглой бронзовой ручкой индуктора.
Крид крутанул рукоять трижды, снял трубку на толстом шнуре и негромко, но с той особой весомостью, от которой на коммутаторе Петровки телефонистки вытягивались в струнку, бросил в мембрану: