Кабинет майора Крида на третьем этаже главного здания управления встретил их густым, обжитым теплом.
Здесь не было казенной сухости прокурорских покоев Шестаковой или перегруженного архивами склада, как в кабинете у Дронова. В углу за чугунной дверцей мерно потрескивали березовые поленья в массивной круглой голландке, облицованной темно-зелеными изразцами. На широком дубовом столе, лишенном бумажных завалов, стоял массивный телефонный аппарат правительственной вертушки и настольная лампа под тяжелым зеленым абажуром, отбрасывавшая на полированное дерево мягкий, изумрудный круг света.
Крид скинул драповое пальто, оставшись в простом шерстяном свитере домашней вязки, снял кепку, тряхнув гривой седых волос, и подошел к железному сейфу в углу.
— Садись к печке, Алексей, — не оборачиваясь, бросил майор, отпирая тяжелую стальную дверцу глухим щелчком ключа. — Рука как? Не дергает после беготни по шпалам?
— Терпимо, Виктор Иванович, — Платонов с наслаждением опустился в глубокое кожаное кресло у огня, вытянув гудящие ноги. — Швы вроде держат, фельдшерица в Первой градской на совесть затянула.
— Вот и ладно, — Крид достал из сейфа не привычную казенную водку, а пузатый эмалированный чайник с отбитым носиком, берестяной туесок с сушеными травами и литровую стеклянную банку, завязанную сверху пергаментной бумагой и бечевкой. — Хватит с нас сегодня казенного спирта. Чай пить будем.
Великан налил в чайник воды из графина, поставил его прямо на раскаленную чугунную конфорку голландки и зачерпнул из туеска щедрую пригоршню сухих, темных листьев, от которых по кабинету мгновенно поплыл удивительный, густой дух цветущего луга, медуницы и смородинового листа:
— Это иван-чай, Леха. Сам на Вологодчине летом собирал, когда в отпуск к сестре выбирался. Лист ферментированный, в русской печи томленый, с добавлением зверобоя и дикой малины. Никакой заграничный байховый рядом не валялся. Всю хмарь из жил вытягивает, кровь чистит и мысли на место ставит.
Через десять минут вода в чайнике заклокотала. Крид снял посудину за ручку обрывком полотенца, обдал крутым кипятком два тяжелых граненых стакана в мельхиоровых подстаканниках с изображением штурма Зимнего и накрыл чайник стеганой льняной грелкой.
Затем майор пододвинул к Платонову деревянную ложку, перочинным ножом срезал бечевку с банки и снял пергамент.
Внутри колыхалась темно-рубиновая, прозрачная на свет янтарная масса. Крупные, цельные ягоды садовой клубники плавали в густом сиропе, словно застывшие капли заката, и от банки пахнуло таким пронзительным, сладким ароматом настоящего июльского лета, что у Алексея на секунду перехватило дыхание.