Но для Платонова из двадцать первого века перед ним стоял призрак из чужого, смертельно опасного прошлого.
Пьяная ухмылка на лице офицера застыла, стоило ему встретиться взглядом с Платоновым. Капитан покачнулся, ухватившись рукавицей за обледенелый край штабеля, и окинул фигуру Алексея мутным, колючим взглядом с головы до начищенных сапог.
Шинель на комендаче была знатная, из плотного генеральского сукна, но полы снизу заляпаны желтой глиной товарных тупиков, а одна форменная пуговица с гербом болталась на белой нитке. От военного за три шага шибало ядреным перегаром дешевой «султыги» пополам с запахом солдатского мыла и лежалой махорки.
— Платонов… — сипло, с нажимом повторил капитан, и рука его под шинелью чуть заметно дернулась к правому бедру. — А я гляжу со спины — вроде ты, а вроде и барин какой городской. На Петровке, говорят, в чины вышел? Звездочки новые обмываешь, пока старые кореша по углам мыкаются?
Грач среагировал мгновенно, как обученный волкодав. Капитан МУРа шагнул вперед, загораживая напарника левым плечом, а правая ладонь под полушубком легла на взведенный курок нагана:
— А ты кто такой будешь, служивый, чтоб офицеру милиции на улице тыкать? А ну, отойди от штабеля, ладони покажи и документы на бочку!
Платонов понял: еще полсекунды — и начнется стрельба. Если Громов сейчас повяжет Ванина и потащит в райотдел, наружу всплывет такое, от чего вся петровская группа Крида пойдет под суд трибунала в двадцать четыре часа. Нужно было резать узел на корню, пока Костя не учуял смертоносный дух польского золота.
Алексей жестко перехватил Грача за предплечье, отвел на полшага назад и сделал шаг навстречу офицеру, растягивая губы в широкой, чуть усталой фронтовой усмешке:
— Отставить, Костя. Свой это. Однополчанин. Николай Ванин, капитан комендатуры. Мы с сорок второго под Ржевом вместе в одной траншее вшей кормили.
Ванин прищурился, в мутных зрачках мелькнуло удивление, смешанное с лихорадочным подозрением. Он явно ждал другой реакции — страха, попытки выхватить оружие или бегства. А Платонов тем временем шагнул вплотную, обнял офицера за плечи здоровой правой рукой, крепко встряхнув, и тихо, одними губами выдохнул ему прямо в ухо:
— Ты совсем с катушек съехал, Коля? Посреди бела дня у шалмана горлом брать? Чекистов вокруг мало, решил сам петлю на шею накинуть?
Капитан напрягся, мышцы под сукном шинели одеревенели, но затем плечи его чуть обмякли, и он хрипло, надтреснуто хохотнул, хлопнув Платонова по спине:
— Живой, сукин кот… А мне сороки на хвосте принесли, будто тебя в сорок седьмом под Минском партизаны лесные положили. Значит, брешут злые языки!