— Маня, четыре кружки ячменного и пару вобл посуше. Да поживее шевели подолом, не на партсобрании сидишь!
Буфетчица сноровисто загребла деньги под кассу, нацедила из медного крана мутной, пенящейся жидкости в четыре тяжелые стеклянные кружки и швырнула на цинковый поднос две серые, дубовые рыбины, покрытые крупной соляной коркой.
Офицер подхватил кружки, кивнул Платонову и прошел в самый дальний угол подвала, где за массивным кирпичным столбом прятался узкий закуток, освещенный лишь коптящей карбидной лампой.
Ванин с грохотом опустил посуду на жесть стола, задвинул одну кружку Алексею, а вторую поднял и одним длинным, жадным глотком осушил наполовину, утерев пену с прокуренных усов рукавом шинели.
Затем капитан оперся обеими руками о край столика, подался вперед и вперился в Платонова глазами, в которых плескался бешеный, лихорадочный огонь:
— Ну, здравствуй, Леша. Шесть годков не виделись. А ты почти не изменился. Разве что шрам на виске прибавился да взгляд стал… как у особиста перед расстрельным рвом. Ты чего молчишь? Не рад встрече с фронтовым корешем?
Алексей медленно взял свою кружку здоровой правой рукой. Левая рука на перевязи ныла под свитером, напоминая о швах, но разум работал четко, как хронометр.
Перед ним сидел смертельно опасный человек. Человек, который шесть лет назад делил награбленное золото под Бреслау, убивал старшину Зубова и теперь пришел за своей долей. Но главное — Ванин знал подлинного Платонова. Он знал каждую его повадку, каждый окопный эпизод с сорок второго года. Малейшая ошибка в именах, деталях или фронтовых кличках — и капитан поймет, что перед ним чужак.
— От таких встреч, Коля, обычно голова кругом идет, — Платонов отпил глоток холодного, горького пива, поставил кружку на цинк и посмотрел офицеру прямо в переносицу. — Особенно когда перед этим в почтовом ящике немецкие газетки с угрозами находишь. Твоих рук дело, капитан?
Ванин криво осклабился, обнажив желтые, прокуренные зубы:
— А ты думал, я тебе поздравительную открытку к Седьмому ноября пришлю с гербом Союза ССР? Я тебя, Платонов, три месяца по всей Москве вынюхивал. Думал, ты после госпиталя на золотых приисках в Магадане греешься, а ты в ментовку подался, закон блюдешь. Только вот память у тебя, гляжу, короткая стала. Про Бреслау забыл? Про подвалы кирхи забыл?
— Я ничего не забыл, Ванин, — ровным, почти ледяным тоном произнес Алексей, не отводя взгляда. — Я каждую ночь ту кирху вижу. И Колесникова с пробитой головой вижу. И то, как ты ящики ломом вскрывал, пока саперы по улице шли.