Шатохин зажмурился, по серой щеке покатилась крупная капля пота:
— Ильин… Лично Виктор Палыч приказал! Ванин дурак был, жадный… Он часть шведского золота из сейфа Вербицкой себе за пазуху сунул, хотел через Брест на Польшу уйти. Ильин почуял, что капитан сорвется, и велел мне его на Каланчевке или в Подлипках перехватить. Сказал: «Стреляй в лоб без разговоров, ищи ключ с номером сорок».
— А в комнату к Платонову зачем лазили? — тихо, свинцовым голосом спросил из угла Алексей, шагнув вперед.
Бандит вздрогнул от звука его шагов, покосившись на старлея с нескрываемым ужасом:
— Дневник искали… и карту Бреслау! Ванин перед смертью на допросе у Ильина раскололся, что у Платонова второй ключ от силезских хранилищ и опись всех вагонов сорок пятого года. Нам велели хату перевернуть, все забрать, а самого старлея… если появится — глушить насмерть.
— Где золото, сука? — Крид даже не шелохнулся, но голос его зазвенел, как натянутый трос лебедки. — Вся партия. Где переплавляют церковное серебро и куда грузят?
— В Серебряном Бору! — сорвался на визг Шатохин, не выдержав тяжелого, нечеловеческого взгляда майора. — На правительственной даче Ильина, Четвертая линия, дом восемь! Там под бильярдной старый финский ледник переоборудовали в бункер. Там печь муфельная стоит, ювелиры с Сухаревки сидят взаперти, слитки льют без клейм! Сегодня в полночь туда должен прийти санитарный поезд с дипкурьерами из Берлина. Они ящики под видом медикаментов грузить собирались!
— Кто прикрывает эшелоны? — Крид глянул на циферблат. — Осталась одна минута.
— Шестаков! — выдохнул наемник, обмякая на табурете, словно из него выдернули хребет. — Генерал Шестаков из военной прокуратуры! У него на даче своя доля лежит в сейфе, три пуда чистого золота и иконы в окладах! Он лично шифровки в комендатуру слал, чтоб поезда военведа без досмотра шли по зеленой улице! Все сказал, гражданин майор… Все до донышка выложил, Христом богом клянусь!
В подвале повисла тяжелая, гулкая тишина.
Шатохин сидел, уронив голову на грудь, шумно и хрипло хватая ртом сырой воздух. Все нити сошлись. Список из сороковой камеры Киевского вокзала, фронтовые грехи силезских трофеев, кровь вдовы на Малой Бронной и генеральские лампасы прокуратуры — все сплелось в один жирный, грязный клубок, который теперь можно было разрубить одним ударом.
— Молодец, Сеня, — Крид с сухим щелчком захлопнул крышку карманных часов и убрал их в карман брюк. — Жить будешь. В лагере под Воркутой лет двадцать лес попилишь, но шкуру сохранишь.
Майор повернулся спиной к верстаку, расстегнул верхние пуговицы своего темно-синего шерстяного свитера и привычным движением потянул ворот через голову: