Тенденция, начатая трудами Кятиба Челеби и ад-Димашки, продолжилась и в восемнадцатом веке. Появляется несколько других географических сочинений, по большей части в виде приложений или дополнений к «Джиханнюме». Определённый интерес представляет работа армянина Бедроса Бароняна, служившего драгоманом при нидерландском посольстве, а позднее — при посольстве Королевства Обеих Сицилий. Сообщается, что он подготовил турецкий перевод французского руководства Жака Роббса «La Méthode pour apprendre facilement la géographie»[188] .

Эта литература, при всей её занимательности, имела, по-видимому, лишь ограниченное воздействие, и далеко не ясно, знали ли турецкие мореходы или географы хоть что-то о мире за пределами Средиземноморья. В 1770 году, когда русский флот обогнул Западную Европу и внезапно предстал перед османами в Эгейском море, османское правительство заявило формальный протест венецианскому представителю, жалуясь, что его правительство позволило русскому флоту пройти из Балтики в Адриатику. Это отсылает к одной особенности некоторых средневековых карт, изображавших пролив между этими двумя морями, южное устье которого находилось у Венеции. И хотя Кятиб Челеби и его последователи, разумеется, знали правду, а «Джиханнюма» уже вышла из печати, чиновники Порты, судя по всему, всё ещё руководствовались средневековыми географическими представлениями.

Османский хронист XVIII века Васыф замечает, что османские министры и помыслить не могли, будто для московитского флота существует какой-либо путь из Санкт-Петербурга в Средиземное море.[189] Австрийский переводчик и историк Йозеф Хаммер рассказывает о сходном проявлении недоверия, случившемся «на моих собственных глазах» в 1800 году, когда великий визирь Юсуф Зия отказался верить, что британские подкрепления можно доставить из Индии через Красное море. Хаммер замечает: «Сэру Сиднею Смиту, которому я служил переводчиком при этой встрече, стоило неимоверных трудов, показывая ему карты, доказать, что между Индийским океаном и Красным морем существует сообщение».[190] Современная история Европы и Северной Америки предлагает примеры столь же поразительного географического невежества со стороны политиков и даже государственных деятелей. Однако подобное невежество, хоть и встречавшееся порой у правителей, не было характерно для политической элиты и обычно исправлялось хорошо обученным и осведомленным чиновничеством.

О человеческой географии Европы — о разных народах, населявших страны, смутно маячившие на османском горизонте, — в османской литературе сведений мало. Любопытное исключение составляет некий Мустафа Али из Галлиполи (1541–1600), известный историк, поэт и энциклопедист своего времени. По меньшей мере в двух местах Али предпринимает нечто вроде этнологии Европы. В пятом томе труда по всеобщей истории, который Европы не включает, он пускается в довольно пространное отступление о различных расах, с которыми османы сталкивались внутри и за пределами своих границ. Сходный пассаж встречается и в другом сочинении Али, где он рассуждает о различных типах рабов и слуг, а также о расовых качествах и склонностях народов, из которых их набирают. Разумеется, лучше всего Али осведомлён о расах внутри империи и щедро отражает обычные предрассудки рабовладельца. Ожидать от албанцев хороших манер и достоинства или от курдов — верности, всё равно что требовать от наседки, чтобы она перестала кудахтать. Столь же немыслимо, чтобы русская рабыня не была шлюхой или чтоб казак не был пьяницей. О балканских славянах Али судит несколько лучше. Боснийцы и особенно хорваты — люди порядочные. Из прочих европейцев он упоминает лишь венгров, франков и немцев (алман ). Франки и венгры несколько схожи друг с другом. Они опрятны в привычках, касающихся еды, питья, одежды и домашней утвари. Они также понятливы, сообразительны и подвижны. Однако они склонны к криводушию и хитрости и весьма изобретательны в добывании денег. Что касается благовоспитанности и достоинства — качеств, которым Али придаёт значение, — то они посредственны. При этом они способны поддерживать связный и вразумительный разговор. Хотя их часто отличают красота и изящество наружности, мало кто из них обладает крепким здоровьем, и многие подвержены разным болезням. Их лица открыты и легко читаемы. Они чрезвычайно способны в торговле и, собравшись вместе для питья и веселья, предаются удовольствиям рассудительно. В общем и целом, говорит Али, это народ шустрый. Немцы же, напротив, упрямы и дурно расположены, искусны в ремёслах и тому подобном, но в остальном довольно отсталы. Они тяжелы на язык и медлительны в движениях. Мало кто из них переходит в ислам, и они предпочитают упорствовать в своём заблуждении и неверии. Однако они превосходные бойцы, как в коннице, так и в пехоте.[191]