Эта практика именовать европейцев неверными была на редкость устойчивой и вездесущей. Она встречается, например, даже в письмах, предназначенных быть дружественными и учтивыми, которые мусульманские государи адресовали христианским монархам Европы. Так, султан Мурад III в письме к королеве Елизавете Английской сообщает ей о своих победах над «австрийскими и венгерскими неверными» и о продвижении своей армии в «землю подлых неверных», призывает королеву «обратиться и выступить против испанских неверных, над коими, с Божьей помощью, вы одержите победу», и выражает сдержанное благоволение по отношению к польским и португальским неверным, «кои суть ваши друзья». Даже Кятиб Челеби, писавший в середине XVII века, всё ещё считает нужным почти каждое упоминание франков сопровождать формулой вроде «проклятые», «обреченные на гибель», «предназначенные адскому пламени» и тому подобными. Ещё в середине XVIII века османский чиновник, отчитываясь о своей работе в комиссии по демаркации границы с австрийцами, начинает свой доклад с упоминания об освобождении (т. е. возвращении) Белграда, «обители джихада», из «воровских рук австрийских неверных».[219] В целом политика и действия европейских правительств и отдельных лиц характеризуются такими словами, как злодейство, козни, интриги, происки, уловки и другие выражения, обозначающие злонамеренность. Хотя такая оценка, вероятно, часто имела под собой основания, в текстах она, как правило, принимается за аксиому. Эти словесные привычки сохраняются и тогда, когда Османская империя уже глубоко втянута в европейские дела, имея там как союзников, так и противников, и когда османские чиновники и даже историки начинают уделять некоторое внимание тонкостям европейских международных отношений. Лишь к концу XVIII века эти ругательства наконец исчезают, но даже тогда мусульманские дипломаты в своих донесениях продолжают прилагать уничижительный термин «неверный» ко всякому лицу, группе или учреждению, с которыми они сталкиваются. В течение XIX века этот язык начал выходить из документального и историографического обихода, хотя в народной и разговорной речи сохранялся ещё долго.

Учитывая первенствующую роль религии в мусульманских соображениях, даже государственных, можно было бы ожидать, что религии западного мира будет уделено некоторое внимание. Мусульманские посланники и историки по большей части действительно упоминают религиозные вопросы, но не проявляют большого интереса к европейскому христианству и сообщают о нём очень мало сведений. Они знали, что европейцы — христиане, и для большинства из них этого было довольно. Христианство в конце концов не было для них новостью: оно являлось непосредственной предшественницей ислама и по-прежнему было представлено значительными меньшинствами в мусульманских землях. Христианская религия была для мусульман, так сказать, уже известна, учтена и списана со счетов.