Можно задаться вопросом, оказались бы европейские джентльмены и дипломаты XVIII столетия более восприимчивы к чудесам науки, нежели их турецкий коллега. Существенная разница состоит в том, что последний выражал отношение своего общества, тогда как они — нет.

Османы, не менее других мусульманских народов, презирали варварских неверных к западу от них, но были готовы изучать и заимствовать некоторые изобретения изобретательных варваров, которые могли служить их целям, не угрожая их образу жизни. Эту мысль хорошо выразил Гислен де Бусбек, посол Священной Римской империи в Стамбуле, в письме, датированном 1560 годом:

… Никакой другой народ не проявлял такой готовности перенимать полезные изобретения других; например, они присвоили для своего употребления большие и малые пушки и многие другие наши открытия. Однако им так никогда и не удалось заставить себя печатать книги и устанавливать общественные часы. Они полагают, что их Писания, то есть их священные книги, перестали бы быть Писаниями, если бы их напечатали; а если бы они установили общественные часы, то думают, что авторитет их муэдзинов и их древние обряды понесли бы ущерб. [310]

Со временем османы уступили по этим двум пунктам. Книгопечатание, как уже говорилось, было введено для турецкого и арабского языков в XVIII веке, а часы начали ввозить гораздо раньше и в конце концов установили даже в больших имперских мечетях.

Использование устройств для измерения течения времени отнюдь не было новшеством в исламе. Напротив, начав с двух унаследованных от античности методов — солнечных и водяных часов, — мусульмане сумели создать свой собственный сложный набор приборов. Османский интерес к европейским механическим часам, производство которых на Западе началось в XIV веке, прослеживается с довольно раннего времени. К XVI веку европейские часы и хронометры широко использовались в Османской империи и даже нашли местных подражателей. Одним из самых заметных был сириец по имени Таки ад-Дин (1525–1585), чей трактат о часах с гиревым и пружинным механизмом, написанный в середине столетия, имеет первостепенное значение в истории этой науки.

Далеко не все часы, использовавшиеся в Османской империи, ввозились из Европы. Примерно с 1630 по 1700 год в стамбульском квартале Галата существовала гильдия часовщиков, чьи изделия не уступали стандартам швейцарских и английских мастеров этого ремесла. Однако это были европейские эмигранты, а не местные мусульмане, и к концу XVII века даже они не могли более удерживать свои позиции. Их упадку способствовало несколько факторов. Один из них — растущая трудность получения необходимых материалов, усугублявшаяся меркантилистской политикой западных правительств и производителей, которые теперь изготавливали часы, рассчитанные на турецкий вкус и турецкий рынок. Суть их практики заключалась в экспорте готовых часов; они больше не желали поставлять механизмы или запасные части для местных часовщиков, как делали прежде. Другой причиной, несомненно, было постоянное совершенствование маятниковых и пружинных часов в Европе, за которым стамбульские часовщики не могли поспевать. К началу XVIII века часовое производство в Турции практически прекратилось. Одним из последних западных часовых мастеров, отправившихся в Турцию, был Исаак Руссо, отец философа Жан-Жака Руссо, который замечает в своей «Исповеди»: «Отец мой, после рождения моего единственного брата, уехал в Константинополь, куда был назначен часовщиком сераля».